Inferno

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Так было всегда. Он появлялся и полностью заполнял своей худосочной фигурой всё пространство вокруг. Комнату, квартиру, сущность её отца.

Бледный, высокий, тяготеющий к театральности, как какой-то байронический герой.

Учитывая его возраст и сферу интересов, она была почти уверена, что Артур был лично знаком с великим поэтом.

А сейчас казалось, что даже окутывающий их туман пытался с эффектом обставить его появление.

Надя повернула голову и встретилась с холодными, пронзительными серыми глазами.

Знакомое до последней чёрточки лицо: прямой нос, из-за которого выражение всегда кажется каким-то хищным; красивой формы губы, тем не менее почти всё время недовольно или презрительно поджатые… Она видела его другим, ловила порой взгляды, которые он бросал на папу, когда думал, будто его никто не видит. Серый лёд таял и теплел, сжатый в полоску рот расслаблялся, и губы складывались в улыбку.

Он не то чтобы стал ей вторым отцом… Такая немыслимая вещь никогда даже не приходила ей в голову. Это же Завулон. Тёмный, ворвавшийся в жизнь папы и изменивший его, а значит, и её. Сначала она откровенно терпеть его не могла, потом, сжав зубы, фальшиво улыбалась, а потом… Даже была влюблена какое-то время, мучимая удушливым стыдом перед папой.

Ну, она настоящая дочь своего отца, как же иначе? Смешная подростковая увлечённость.

Он не читал ей книжек в детстве, не посещал родительские собрания в школе и не провожал её на свидания.

Но он отрядил ей охрану из Тёмных, смешил скабрезными историями из своего бурного прошлого, пока папа не слышал, и пришёл на её выпускной вечер. А ещё он танцевал с ней на её свадьбе, устроенной в его замке в Эшвеге.

«Где же ещё выходить замуж Светлой принцессе? Уж не в тибетской ли хижине?» — с каменным выражением на лице спросил он, когда они с Кешей сообщили о грядущем событии.

Она приняла его. Папа любил Артура до сумасшествия, был счастлив, горел так, как никогда с мамой… И только за одно это она была ему благодарна.

Но затем он ушёл. Оставил папу… нет, оболочку, ведь всё остальное забрал с собой.

Надя молча смотрела на своего бывшего отчима, который зябко кутался в роскошное тёмное пальто. Он немного похудел и изменил причёску — волосы стали гораздо короче.

Папе очень нравились его волосы.

Надя снова почувствовала, как сквозь отупляющую пелену боли прорываются искры гнева, сжигающие эту холодную и невесомую заслонку.

Это он виноват. Во всём. И даже несмотря на всё, что она знает, злость не становится меньше.

Она год наблюдала, как жизнь по капле вытекает из её отца, просачиваясь через трещины его разбитой оболочки.

Окровавленное лицо, в которое попали осколки от бутылки, полетевшей в стену; его застывшее в маске «со мной всё в порядке» лицо, а потом и самое последнее — высушенное от горя, напоминающее посмертный глиняный оттиск в тот самый последний вечер…

Фатум. Бессмысленный и беспощадный. Тёмный.

Завулон молчит. Просто смотрит на неё нечитаемым взглядом.

Наконец, понимая, что она не собирается ничего говорить, негромко произносит:

— Здравствуй, Надя.

— Завулон.

Не приветствие и не привычное уже много лет «Артур». Просто констатация факта: «Я вижу тебя, Всетемнейший».

Она вглядывалась в бесстрастное лицо, пытаясь понять: зачем он пришёл? Отчего не побоялся?

Она имела право на гнев. На боль и ненависть, что бы там ни говорили о Светлом всепрощении на курсах новоначальных.

«Светлых», а не «святых».

— Я… не знал. Не хотел его… такого конца.

Надя подняла бровь и шумно выдохнула. Облачко пара вылетело изо рта, словно маленькое привидение.

— Конечно, не знал. Так сложно было догадаться?

Завулон перевёл взгляд на гранитную плиту с белыми буквами, словно больше не мог смотреть ей в глаза.

Надя знает, что похожа на папу. Очень похожа.

— Зачем ты пришёл?

Завулон молчал и тупо таращился на плиту.

— Меня вызывают в Прагу на Трибунал.

У Нади расширились глаза.

— Ты… — она сглотнула, не в силах продолжить. — Ты что, пришёл просить меня о помощи? Хочешь, чтобы я поехала в Прагу и прикрыла твою задницу, сказав, что мой отец ушёл в Сумрак вовсе не из-за тебя?

Он быстро вскинул на неё глаза, и только теперь она поняла, что он в шоке. В панике. Он позволил ей увидеть, с какой интенсивностью его, обычно спокойного и непоколебимого, захлёстывают эмоции.

— Нет, я… Надя…

Его голос хриплый и ломкий, словно он очень долго молчал.

Она подошла к холму, отодвинула венки и схватила в горсть мёрзлые, жёсткие комки земли. Затем подошла к Завулону и впечатала горсть в его грудь, слева — там, где априори должно быть его сердце. Под пальцами ощущалась мягкая и дорогая ткань пальто, а вот сердца стук — нет.

Или слой одежды слишком толстый, или же сердца у Завулона нет.

Надя горько улыбнулась, глядя в его усталое и взбудораженное эмоциями лицо.