Inferno

Именно в этот миг Завулон серьёзно пожалел, что отказался от защитника, решив, что Гесеру просто не хватит доводов в пользу рассмотрения своего абсурдного обращения.

Гесер почтительно кивнул Инквизитору.

— Благодарю, Грандмайстер. Итак, речь о том, что у Великого Мерлина были отношения с уважаемым Завулоном и начались эти отношения ещё тогда, когда Мерлин был Светлым магом. Сам Завулон сыграл не последнюю роль в том, что Мерлин сменил сторону, превратившись в Тёмного мага. Да, вы можете утверждать, что это произошло ещё до того, как был принят Великий Договор, однако уже тогда Завулон смог нанести значительный урон Свету, сначала способствуя изменению ригпы, а потом и уходу в Сумрак, ибо изначально выбранная сторона вступила в конфликт с приобретённой. Великому Мерлину оставался лишь один путь — Сумрак. Так же как и Городецкому, которого поглотила связь с Завулоном, и при её обрыве он выбрал тот же путь.

— Всетемнейший, вам есть что сказать в ответ? — спросил Грандмайстер.

У Завулона так сильно пересохло во рту, что он не мог выдавить ни слова. Наконец, судорожно сглотнув под совиным взглядом Инквизитора, он выдавил:

— Я понятия не имею, на что намекает Пресветлый Гесер и откуда он вообще взял эту притянутую за уши чушь. А потому отвечать на это я не буду.

Едва в дело вмешался Кармадон, Завулон понял, чем закончится это разбирательство. Руки у него тряслись. Чёртов ублюдок всё же добьётся своего.

Инквизиторы принялись переглядываться, ведя безмолвный разговор. Затем Грандмейстер кивнул Максиму и тот сказал:

— В связи с открывшимися фактами Трибунал полагает важность данного разбирательства приоритетной, а потому считает необходимым прибегнуть к процедуре «дедзансин».

Он знал. Он мог бы сколько угодно до хрипа выкрикивать протесты, но правда состояла в том, что одного упоминания о легендарной фигуре Величайшего из магов хватало для того, чтобы все законные методы и права превращались в пыль. А уж переубедить или упросить Инквизицию, коль она приняла решение, невозможно. Внезапно он вспомнил другой процесс, когда Лемешеву заставили отдать своё тело для не менее болезненной процедуры ревоплощения и та после этого едва не сошла с ума.

Поэтому когда Круг активизировался, ему не оставалось ничего, кроме как сохранить последнее достоинство и не завопить от ужаса.

Потому что он боялся так, что, казалось, каждая капля крови отхлынула и попыталась спрятаться от пронзительного взгляда Грандмайстера, который встал со своего помпезного кресла с высокой спинкой и подошёл к нему.

Значит, проводить процедуру будет он сам.

— Опустите щиты, Всетемнейший, — проскрипел Инквизитор. Завулон почувствовал, как его тело пронзила огненная вспышка Силы — наверняка какой-то хитроумный трюк из арсенала серых балахонов, дабы намекнуть ему на то, что это была не просьба. И даже не вежливое пожелание.

И он опустил их. В тот же миг он ощутил, как материализуется в его голове образ Дункеля, перебирающего своими костлявыми пальцами каждую его мысль, каждое воспоминание.

Он дёрнулся, машинально пытаясь прикрыться, но не смог пошевелить даже пальцем — внутри него находился Инквизитор и дёргал за верёвочки его сущности, разрывая налаженные, сформировавшиеся рефлексы, блокируя его волю и сознание. Словно многоголосый хор взорвался десятком криков прожитых событий, оглушая, сводя с ума.

Это было больно. Очень больно. Физическое давление смешивалось с ментальным и трансформировалось в какой-то первородный ужас. Ужас корчащегося в муках, агонизирующего инстинкта самосохранения.

А потом замельтешили фрагменты воспоминаний. Невероятная живость искусственной и пережитой реальности заставляла его вновь переживать всё сначала.

Глава 3

.

Надя

На улице стоял туман. Он был настолько густым, что казалось, будто пространство вокруг обёрнуто в плотный ком ваты. Обычно при тумане сохраняется прохлада, но эти проглоченные, осевшие на связках рваные клочья удушали. Надя видела такое когда-то в кино и всегда думала, что режиссёры просто хотели нагнать на зрителя тоску таким вот ходом.

Ну, в чём-то она не ошиблась: туман нагонял тоску, особенно тут. И хотя, стоя на кладбище, у свежего холмика недавно зарытой могилы, она понимала, что там, под землёй, её отца нет, что это всего лишь необходимость объяснить его отсутствие детям и внукам… Боль была реальной. Венки, гроб, это вычурное кладбище — фикцией, но вот горе… Тёмное, как её пальто и шерстяной шарф, касающийся обкусанных и обветренных губ.

Она была одна. Кеша правильно всё понял и увёл остальных, которые из любви к ней молча удалились, давая возможность побыть наедине с этим холмом недавно вскопанной, развороченной, мёрзлой земли, припорошенной грязным снегом.

Она должна остаться одна, потому что ждёт его. Знает, что придёт.

Ей очень-очень нужна сейчас тишина и одиночество. Чтобы пережить эту встречу.

Не сорваться. Не устроить бойню. Просто вспомнить.