Inferno

Казалось, даже ветер утих, внимая этому переливу. Замерли немногочисленные туристы, заполнившие аркадный двор Святой Хижины. Светлые стены храмового комплекса сейчас, зимой, казались ещё более эфемерными и иллюзорными, сияющими даже среди этой свинцово-серой хмари.

«Тысячекратно славим тебя, Мать».

Он закрыл глаза, и перекошенное от ужаса лицо Завулона сменили жёсткие черты Антона — пустой взгляд, похудевшее лицо с мешками под глазами и натянувшими кожу скулами.

«Тысячекратно славим…».

Двадцать семь лоретанских колоколов, один из самых красивых перезвонов этого города. Концентрация красоты и Света, рождённая тем не менее в страшную годину чумной эпидемии. Отчаявшийся отец, обливающий слезами скульптуру Девы и молящий оставить жизнь его дочери.

И теперь, благодаря горячке бреда маленькой девочки, карильон голосил на всю округу, зачаровывая своей песней надежды и славы всех.

И словно отзываясь, в его голове раздался голос:

«Гесер».

«Я слышу тебя, Надя. Его оправдали. Но… всё получилось».

Перезвон почти заглушал, но он всё равно услышал этот всхлип в своей голове — Надя плакала.

Сотни лет борьбы с Завулоном, в горячке которой сгорело множество людей и Иных, изощрённой и далеко не всегда честной, но ещё никогда, ни разу, он не ощущал подобного, а ведь именно сегодня он фактически одержал свою самую серьёзную победу в противостоянии с ним.

Несмотря ни на что, совсем не ясно, каков будет конец у этого: он уже лишился своего ученика и Высшего мага, Надя — отца, а Завулон — практически разума, а ещё…

«Ох, Мерлин», — снова подумал он.

Колокола звучали, обращаясь к нему, и в чистом их голосе звучало недоумение: «Зачем всё это? Ради чего?».

Дело Света, дело Тьмы. Столкновение стихий.

«Гесер…».

«Надя, всё будет хорошо. Обещаю тебе».

«Хорошо ли?».

Он не знал ответа. Хорошо или нет, но точно по-иному.

На лицо упали первые снежинки, жаля холодом и влагой.

Завулон

… Запах. Оглушительно-свежий запах влажной после дождя листвы и мокрой коры.

Звук. Шум листьев и тяжёлого, частого дыхания.

И руки на его теле.

Он открывает глаза. Свет ярко обжигает веки, и поначалу он практически слепнет. Но потом, проморгавшись, видит, как окружившие его кроны словно уходят на второй план, смыкаясь в остроносый треугольник, потому что сейчас на самом острие он видит над собой его. Неестественно голубые глаза горят, тонкие губы закушены с такой силой, что на узком лице явственнее проступают высокие скулы.

Мерлин лихорадочно-напряжён.

— Артур… Куда ты денешься? Ты не уйдёшь…

Он не понимает, борются они или же занимаются любовью…

Он хватает ртом воздух. Картинка разлезается, её разрывают на части чьи-то чужие цепкие пальцы, копошащиеся у него в голове. Словно рой когтистых насекомых полосует его сознание.

… Он чувствует, как резко меняется в комнате атмосфера, становясь тёмной и вязкой. Поворачивается и видит горящий, безумный взгляд Антона.

Он хочет спросить его, что происходит, но не успевает. Ведь должен был знать, видел, каким жгучим факелом пылает аура Городецкого, который сейчас бросается вперёд, хватает его за пиджак и швыряет к шкафу, молниеносно накрывая своим телом.

А потом вгрызается в его рот. Это не поцелуй — это наказание. Губы горят и кровоточат.

— Ты никуда не пойдёшь! — рычит Антон. — Ты не оставишь меня!

— Г… — хрипит он, пытаясь обуздать взбесившегося любовника.

— Не уйдёшь, блядь!

Он остро ощущает его злость и отчаяние, впитывает их и чувствует возбуждение. Но внезапно вместо лица Антона проявляется худощавая физиономия Кармадона с резкими чертами и бесцветными глазами.

И снова голову пронзает боль. И когти рвут плотную ткань воспоминаний, выдирая их из глубин памяти. Воспоминаний, некоторые из которых за давностью лет осели в подсознании, чтобы освободить место для новых впечатлений.

Он кричит и зажмуривается.

Завулон открывает глаза и подскакивает на месте, судорожно дыша и цепляясь за мягкую ткань под пальцами.

Он в своём номере в отеле. На стуле перед его кроватью сидит Инквизитор. Эдгар.

— Как твоё имя? — со знакомым лёгким акцентом спрашивает он.

— Что, серая кодла решила… всё же поинтересоваться, не спятил ли я после ваших же действий, и прислала тебя, Эдгар? — едва ворочая языком, интересуется Завулон. Говорить больно, но глухое раздражение и недавно пережитый ужас всё ещё клокочут в груди, и ему нужно выплюнуть их, как песок, забивший горло. Голова болит так, что хочется прострелить её. Или сидящего перед ним Эдгара.

— Не совсем ответ на мой вопрос, но теперь, уверен, ты пришёл в себя, — бесстрастно говорит Инквизитор, встаёт со стула и приносит стакан воды. — Выпей.

Завулон подозрительно смотрит на воду, но в горле пересохло, поэтому он с жадностью делает глоток. Вода прохладная и очень приятная.

Как роса. Или дождевая вода, пролившаяся на кроны густого леса…