Здравствуйте! Есть мнение, что человек не может брать на себя функции Господа и наказывать злодеев. Каждому из нас воздастся по заслугам. Но ещё говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Как же быть? И есть ли в этом вопросе пресловутая золотая середина? Я люблю деревенские байки. Хочу рассказать одну из них, уже не помню, откуда её знаю. И мне кажется, что не всё в ней выдумка…
8 мин, 13 сек 18183
Давно дело было, ещё до революции, а в деревне Сарьянке до сих пор помнят. Жил у них мужик, злой, жадный без всякой меры, Никифором звали. Скандалы страсть как любил, держал постоялый двор и трактир при нём. Жёнку свою непосильной работой в могилу свёл, истаяла она как свечка и умерла. Никифор её прямо на смертном одре проклинал: дескать, в расход его ввела и детей аж пятерых наплодила, а сама убралась.
Тяжело ему стало без помощницы, сам по хозяйству управиться не мог, потому и надумал снова жениться. Пошёл к свахе Задёрихе. Та могла хромую или косую замуж выдать, молодку за старика сосватать — мастерица.
Пришёл, значит, к ней Никифор, пряников принёс. Глянула на них сваха, усмехнулась — на речные камушки похожи, уж давно проплесневели и засохли, хорошая хозяйка курам бы не дала.
— Чего явился-то? Поди, жениться хочешь? — спросила.
— Тепла от тебя, как от трухлявого пня, а туда же, куда и люди. Одну жену закопал, за другой наладился?
— Ты меня, Задёриха, не задирай. Нужна жена, как без неё. Не управляюсь я.
— Ну да, ну да, — закивала сваха.
— Одна кобыла в борозде пала, так ты другую запрячь наладился. Ну, говори, что за кобыла тебе требуется. И ещё. Знаю я тебя, жадину, деньги мне вперёд отдашь, всё до копеечки. Иначе не согласна я тебе жену искать.
— И сколько просишь за свой труд?
— Червонец возьму золотой, — ответила Задёриха.
Плюнул Никифор на порог и убрался восвояси. Виданное ли дело — червонец хамке ни за что отвалить!
Шло время, Никифор одни убытки терпел. Помощника не нанимал, дело у него не ладилось. Пробовал сам свататься, да везде чистый отлуп получал: не шли за него ни вдовые, ни молодухи, ни девицы. Один раз заснул, уж больно уморился, да так крепко, что чан с мясом в уголья сгорел. Убыток-то какой! И в трактире проезжих накормить нечем — три тощих курёнка не в счёт, так быстро их разобрали. Тюфяки стояли без свежей соломы, самовары вскипятить не успевал.
Делать нечего, достал из кубышки червонец и пошёл к Задёрихе. Та червонец приняла и Никифора обнадёжила.
Трудное дело оказалось, однако нашла сваха на дальней лесной заимке вдовую Наталью с тремя детьми. Муж у неё помер, лесником был. И при нём-то на жизнь едва хватало, а без мужа и вовсе прижало. Тут ещё и мерин пал. А на печке трое ребят голодные рты открывают, как галчата в гнезде.
Была у Натальи любимая сестра, Марьюшка. Она как узнала, что к Наталье Никифор сватается, заплакала:
— Не ходи, сестра, за жадину, не губи жизнь себе и малым детушкам.
Да уж куда там, сестрины слёзы никому помехой не были. Наталья её по голове погладила да в обе щеки расцеловала.
— Надо идти, Марьяша, одной мне не прожить, ребят не поднять.
А Марья сама в людях жила, беднее некуда, сестре своей помочь ничем не могла.
Понятно дело, крепко Наталья думала, ведь к своим троим ещё и пятеро мужниных детей прибавится. Но главное — прокормиться смогут, а работы она не боялась.
Окрутились Наталья и Никифор по-быстрому. Ни наряда, ни платка красивого жених ей не подарил, в будничном венчались. Даже батюшка губы поджимал, да не по сану ему было сказать: мол, куда ты, горемычная, встромилась, беги, пока не поздно!
И пошли у Натальи дни вроде застиранного рядна — серые да суровые. Ни свет ни заря, а она уж в коровнике гребёт, доит. Детям и мужу кашу варит. И упрёки терпит — мол, трое её детей едят много. Выслушивала мужа с поклоном, потому что могла сунуть ребятишкам то яичко, то хлеба краюшку, то молока плошку.
Целый день в работе: утром скотину накормит, коров и коз передоит, потом постоялый двор обихаживает. А в трактире тоже дело не ждёт, опара уж поднялась, хлеб печь надо. Петухов ощиплет, варить поставит, и чтобы юшка прозрачной была. Чан картошки, чан телячьего мяса, да квас разлить, да самовары начистить…
Вечером без сил падала. Но покоя не было, Никифор своей мужицкой сласти требовал. Да ещё и шипел злобно на ухо: блюди себя, крикунов нам не надобно. Очень трудно ей приходилось.
Через три месяца поняла Наталья, что затяжелела. Недолго Никифор в неведении был, понял, что жена беременна. Завёл её в овин и как стал по бокам и животу кулачищами охаживать. Криком кричала, да разве ж кто вступится. Так он её, беспамятную, в овине и оставил.
Очнулась Наталья, хрипит, продышаться не может, на губах кровавые пузыри лопаются. Вдруг видит — подходит к ней женщина, платок белый на глаза надвинут, платьишко серое, заплатанное. Сознание у Натальи мутится, голова кружится, слышит она шёпот:
— Вставай, милая, поднимайся, — и смотрит на неё женщина так жалостливо, так ласково.
— Пойдём, милая, я проводить тебя пришла.
— Куда? — спрашивает Наталья.
— Домой. Поднимайся, моя хорошая.
У Натальи и болеть всё перестало от такого ласкового голоса. Поднялась она, встала, что за диво? И ноги не дрожат, и крови нет. А женщина ей руку протягивает, пойдем, мол.
И пошла за ней Наталья. Только у порога оглянулась — Матерь Божья, там, на земляном полу, она сама лежит бездыханная, вся в крови.
— Умерла я, да? — спрашивает Наталья у женщины.
Тяжело ему стало без помощницы, сам по хозяйству управиться не мог, потому и надумал снова жениться. Пошёл к свахе Задёрихе. Та могла хромую или косую замуж выдать, молодку за старика сосватать — мастерица.
Пришёл, значит, к ней Никифор, пряников принёс. Глянула на них сваха, усмехнулась — на речные камушки похожи, уж давно проплесневели и засохли, хорошая хозяйка курам бы не дала.
— Чего явился-то? Поди, жениться хочешь? — спросила.
— Тепла от тебя, как от трухлявого пня, а туда же, куда и люди. Одну жену закопал, за другой наладился?
— Ты меня, Задёриха, не задирай. Нужна жена, как без неё. Не управляюсь я.
— Ну да, ну да, — закивала сваха.
— Одна кобыла в борозде пала, так ты другую запрячь наладился. Ну, говори, что за кобыла тебе требуется. И ещё. Знаю я тебя, жадину, деньги мне вперёд отдашь, всё до копеечки. Иначе не согласна я тебе жену искать.
— И сколько просишь за свой труд?
— Червонец возьму золотой, — ответила Задёриха.
Плюнул Никифор на порог и убрался восвояси. Виданное ли дело — червонец хамке ни за что отвалить!
Шло время, Никифор одни убытки терпел. Помощника не нанимал, дело у него не ладилось. Пробовал сам свататься, да везде чистый отлуп получал: не шли за него ни вдовые, ни молодухи, ни девицы. Один раз заснул, уж больно уморился, да так крепко, что чан с мясом в уголья сгорел. Убыток-то какой! И в трактире проезжих накормить нечем — три тощих курёнка не в счёт, так быстро их разобрали. Тюфяки стояли без свежей соломы, самовары вскипятить не успевал.
Делать нечего, достал из кубышки червонец и пошёл к Задёрихе. Та червонец приняла и Никифора обнадёжила.
Трудное дело оказалось, однако нашла сваха на дальней лесной заимке вдовую Наталью с тремя детьми. Муж у неё помер, лесником был. И при нём-то на жизнь едва хватало, а без мужа и вовсе прижало. Тут ещё и мерин пал. А на печке трое ребят голодные рты открывают, как галчата в гнезде.
Была у Натальи любимая сестра, Марьюшка. Она как узнала, что к Наталье Никифор сватается, заплакала:
— Не ходи, сестра, за жадину, не губи жизнь себе и малым детушкам.
Да уж куда там, сестрины слёзы никому помехой не были. Наталья её по голове погладила да в обе щеки расцеловала.
— Надо идти, Марьяша, одной мне не прожить, ребят не поднять.
А Марья сама в людях жила, беднее некуда, сестре своей помочь ничем не могла.
Понятно дело, крепко Наталья думала, ведь к своим троим ещё и пятеро мужниных детей прибавится. Но главное — прокормиться смогут, а работы она не боялась.
Окрутились Наталья и Никифор по-быстрому. Ни наряда, ни платка красивого жених ей не подарил, в будничном венчались. Даже батюшка губы поджимал, да не по сану ему было сказать: мол, куда ты, горемычная, встромилась, беги, пока не поздно!
И пошли у Натальи дни вроде застиранного рядна — серые да суровые. Ни свет ни заря, а она уж в коровнике гребёт, доит. Детям и мужу кашу варит. И упрёки терпит — мол, трое её детей едят много. Выслушивала мужа с поклоном, потому что могла сунуть ребятишкам то яичко, то хлеба краюшку, то молока плошку.
Целый день в работе: утром скотину накормит, коров и коз передоит, потом постоялый двор обихаживает. А в трактире тоже дело не ждёт, опара уж поднялась, хлеб печь надо. Петухов ощиплет, варить поставит, и чтобы юшка прозрачной была. Чан картошки, чан телячьего мяса, да квас разлить, да самовары начистить…
Вечером без сил падала. Но покоя не было, Никифор своей мужицкой сласти требовал. Да ещё и шипел злобно на ухо: блюди себя, крикунов нам не надобно. Очень трудно ей приходилось.
Через три месяца поняла Наталья, что затяжелела. Недолго Никифор в неведении был, понял, что жена беременна. Завёл её в овин и как стал по бокам и животу кулачищами охаживать. Криком кричала, да разве ж кто вступится. Так он её, беспамятную, в овине и оставил.
Очнулась Наталья, хрипит, продышаться не может, на губах кровавые пузыри лопаются. Вдруг видит — подходит к ней женщина, платок белый на глаза надвинут, платьишко серое, заплатанное. Сознание у Натальи мутится, голова кружится, слышит она шёпот:
— Вставай, милая, поднимайся, — и смотрит на неё женщина так жалостливо, так ласково.
— Пойдём, милая, я проводить тебя пришла.
— Куда? — спрашивает Наталья.
— Домой. Поднимайся, моя хорошая.
У Натальи и болеть всё перестало от такого ласкового голоса. Поднялась она, встала, что за диво? И ноги не дрожат, и крови нет. А женщина ей руку протягивает, пойдем, мол.
И пошла за ней Наталья. Только у порога оглянулась — Матерь Божья, там, на земляном полу, она сама лежит бездыханная, вся в крови.
— Умерла я, да? — спрашивает Наталья у женщины.
Страница 1 из 3
