Здравствуйте! Есть мнение, что человек не может брать на себя функции Господа и наказывать злодеев. Каждому из нас воздастся по заслугам. Но ещё говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Как же быть? И есть ли в этом вопросе пресловутая золотая середина? Я люблю деревенские байки. Хочу рассказать одну из них, уже не помню, откуда её знаю. И мне кажется, что не всё в ней выдумка…
8 мин, 13 сек 18185
— Да, милая, — отвечает ей та.
— Как же детушки мои? — зарыдала Наталья.
— Не оставит Господь сироток, приглядит за ними. Моих не оставляет и твоих не бросит. Идём, дело у нас есть.
Поглядела Наталья назад, а там уж всё туманом затянуто. Взяла женщину за руку, и они пошли.
Схоронил Никифор и вторую жену. Люди видели, что в гробу она черней чугуна лежала, — извёл, значит, изверг. Но никто и слова не сказал, боялись его.
После похорон встретил Никифор Задёриху, та сказала:
— Больше ко мне не ходи, сватать за тебя никого не стану. Я не убивица, бабонек на тот свет отправлять не желаю. Ирод ты окаянный, ни дна тебе, ни покрышки!
Хмыкнул Никифор в кулак:
— Кто ж виноват, что племя ваше бабье такое дурное и ленивое. Ещё и хлипкое — лишний раз жену не поучи. Сам найду бабёнку, к тебе не приду, не боись, — сплюнул под ноги Задёрихе и пошёл себе.
Подходя к своему дому, сваха приметила девицу, та по дороге шла. Даже не шла, плелась еле-еле. Узелок в руках, босая, ноги до мяса сбиты. Поравнялись они, девка хотела что-то спросить, да не смогла. Глаза у неё закатились, так и ухнула с размаху в дорожную пыль. Задёриха испугалась: померла! Наклонилась и увидела, что веки у девицы трепещут, вроде крыльев бабочки. Подхватила её под мышки и волоком к себе домой затащила.
Забросила на лавку, свёрнутую рогожку под голову положила, а потом ромашковым отваром из ложки напоила. Ничего, пила девка и в беспамятстве, даже не поперхнулась.
Очнулась она только под вечер. Задёриха её жидкой кашей покормила, та прямо из миски через край хлебала. «Спасибо, — говорит, — тётенька». Ишь ты, вежливая! Давай её расспрашивать: кто такая, откуда, как зовут.
А то была Марьюшка, сестра Натальина. Выставили её бывшие хозяева, вот и пошла она, горемычная, к сестре, в надежде, что поможет. А пришла к свежей могиле.
Всю ночь у Задёрихи она плакала, что-то бормотала, а утром встала — лицо суровое, сухие глаза блестят, взгляд, как острый стальной нож.
— Пойду к Никифору, — сказала.
— Замуж за него попрошусь.
— Да ты ума лишилась, девка! — ахнула сваха.
— К людоеду этому?
— А племяши мои? — спросила Марьюшка.
— Лучше детей забрать, да по дорогам милостыню просить, чем в кабалу к ироду попасть, — сказала Задёриха.
— Двух жён извёл, а ты третьей хочешь быть?
И рассказала Марьюшка, что не тронет её Никифор. Ночью у её постели были покойные сестра Наталья и первая жена Никифора, Анна.
— Вразумили они меня, научили. Покойницам важно, чтобы их детки выросли, не погибли. И я им пособлю. Благодарствуйте, тётенька, пойду я. Торопиться надо, бьёт он детей, со света сжить хочет.
И ушла.
Как медный таз при луне засиял Никифор, когда к нему явилась Марьюшка и предложила помощь по хозяйству. Красивая она была девка, на таких только любоваться. Зажглась в Никифоре похоть, голова закружилась, но виду не подал, постелил свояченице в кухне. Подумал, что не услышит никто, если он к ней ночью придёт. Решил: если Марьюшка добром не согласится, снасильничает, а уж она от позора согласится с ним в церкви обвенчаться.
Скоро затихли и дом, и постоялый двор, и самые отъявленные пропойцы в трактире. Пошёл Никифор в кухню, распаляя себя сладостными картинами. Лавка, где прилегла Марьюшка, у самой двери стояла. Растопырил Никифор руки и пошёл на неё вроде медведя. Девушка вскрикнула, вскочила. Одним прыжком у противоположной стены оказалась. Осклабился Никифор: вот дура-то девка, надо было к двери бежать, если спастись хотела. Теперь уж он своего не упустит.
Шепчет скабрёзные речи, на Марьюшку наступает, а она, как курочка, возле окна мечется. Широко шагнул Никифор, уж руки к ней потянул, чтобы схватить, и вдруг ухнул вниз, в холодный подпол. Лаз был открыт, только тонкий половик его укрывал.
Послышался гулкий удар. Страшно закричал Никифор, сознание не сразу его покинуло. Марьюшку, спустившуюся в подпол, он видел и слышал, как она сказала, что такая лютая смерть ему за то, что Наталью и Анну извёл. Грозно смотрела в глаза Никифору, пока его взгляд смертной пеленой не затянуло. А потом побежала на постоялый двор, закричала:
— Помогите! Хозяин убился!
Вся Сарьянка судачила о том, как страшно Никифор окончил свой век. Провалился в подпол, а прямо под лазом бочонок с солониной стоял, об него-то мужик хребет и переломил. Плохой конец ему вышел.
Похоронила его Марьюшка чин по чину, под берёзкой, подальше от могил Натальи и Анны. Только вот крест на могилке Никифора не стоял, всё валился, как подрубленный.
Хозяйство Марьюшка в свои руки прибрала, была она бойкая да быстрая. Ребятишки при ней сделались чистые, румяные, мамкой вскоре назвали. Трактир и постоялый двор процветали, добрая слава шла о Марьюшке.
Только замуж идти отказывалась, от мужиков, как от чертей, шарахалась, прочь гнала. Хотя охотников взять её в жёны было много: и собой хороша, и хозяйка справная. Задёриха к ней много раз приходила, да только Марьюшка стояла на своём.
— Как же детушки мои? — зарыдала Наталья.
— Не оставит Господь сироток, приглядит за ними. Моих не оставляет и твоих не бросит. Идём, дело у нас есть.
Поглядела Наталья назад, а там уж всё туманом затянуто. Взяла женщину за руку, и они пошли.
Схоронил Никифор и вторую жену. Люди видели, что в гробу она черней чугуна лежала, — извёл, значит, изверг. Но никто и слова не сказал, боялись его.
После похорон встретил Никифор Задёриху, та сказала:
— Больше ко мне не ходи, сватать за тебя никого не стану. Я не убивица, бабонек на тот свет отправлять не желаю. Ирод ты окаянный, ни дна тебе, ни покрышки!
Хмыкнул Никифор в кулак:
— Кто ж виноват, что племя ваше бабье такое дурное и ленивое. Ещё и хлипкое — лишний раз жену не поучи. Сам найду бабёнку, к тебе не приду, не боись, — сплюнул под ноги Задёрихе и пошёл себе.
Подходя к своему дому, сваха приметила девицу, та по дороге шла. Даже не шла, плелась еле-еле. Узелок в руках, босая, ноги до мяса сбиты. Поравнялись они, девка хотела что-то спросить, да не смогла. Глаза у неё закатились, так и ухнула с размаху в дорожную пыль. Задёриха испугалась: померла! Наклонилась и увидела, что веки у девицы трепещут, вроде крыльев бабочки. Подхватила её под мышки и волоком к себе домой затащила.
Забросила на лавку, свёрнутую рогожку под голову положила, а потом ромашковым отваром из ложки напоила. Ничего, пила девка и в беспамятстве, даже не поперхнулась.
Очнулась она только под вечер. Задёриха её жидкой кашей покормила, та прямо из миски через край хлебала. «Спасибо, — говорит, — тётенька». Ишь ты, вежливая! Давай её расспрашивать: кто такая, откуда, как зовут.
А то была Марьюшка, сестра Натальина. Выставили её бывшие хозяева, вот и пошла она, горемычная, к сестре, в надежде, что поможет. А пришла к свежей могиле.
Всю ночь у Задёрихи она плакала, что-то бормотала, а утром встала — лицо суровое, сухие глаза блестят, взгляд, как острый стальной нож.
— Пойду к Никифору, — сказала.
— Замуж за него попрошусь.
— Да ты ума лишилась, девка! — ахнула сваха.
— К людоеду этому?
— А племяши мои? — спросила Марьюшка.
— Лучше детей забрать, да по дорогам милостыню просить, чем в кабалу к ироду попасть, — сказала Задёриха.
— Двух жён извёл, а ты третьей хочешь быть?
И рассказала Марьюшка, что не тронет её Никифор. Ночью у её постели были покойные сестра Наталья и первая жена Никифора, Анна.
— Вразумили они меня, научили. Покойницам важно, чтобы их детки выросли, не погибли. И я им пособлю. Благодарствуйте, тётенька, пойду я. Торопиться надо, бьёт он детей, со света сжить хочет.
И ушла.
Как медный таз при луне засиял Никифор, когда к нему явилась Марьюшка и предложила помощь по хозяйству. Красивая она была девка, на таких только любоваться. Зажглась в Никифоре похоть, голова закружилась, но виду не подал, постелил свояченице в кухне. Подумал, что не услышит никто, если он к ней ночью придёт. Решил: если Марьюшка добром не согласится, снасильничает, а уж она от позора согласится с ним в церкви обвенчаться.
Скоро затихли и дом, и постоялый двор, и самые отъявленные пропойцы в трактире. Пошёл Никифор в кухню, распаляя себя сладостными картинами. Лавка, где прилегла Марьюшка, у самой двери стояла. Растопырил Никифор руки и пошёл на неё вроде медведя. Девушка вскрикнула, вскочила. Одним прыжком у противоположной стены оказалась. Осклабился Никифор: вот дура-то девка, надо было к двери бежать, если спастись хотела. Теперь уж он своего не упустит.
Шепчет скабрёзные речи, на Марьюшку наступает, а она, как курочка, возле окна мечется. Широко шагнул Никифор, уж руки к ней потянул, чтобы схватить, и вдруг ухнул вниз, в холодный подпол. Лаз был открыт, только тонкий половик его укрывал.
Послышался гулкий удар. Страшно закричал Никифор, сознание не сразу его покинуло. Марьюшку, спустившуюся в подпол, он видел и слышал, как она сказала, что такая лютая смерть ему за то, что Наталью и Анну извёл. Грозно смотрела в глаза Никифору, пока его взгляд смертной пеленой не затянуло. А потом побежала на постоялый двор, закричала:
— Помогите! Хозяин убился!
Вся Сарьянка судачила о том, как страшно Никифор окончил свой век. Провалился в подпол, а прямо под лазом бочонок с солониной стоял, об него-то мужик хребет и переломил. Плохой конец ему вышел.
Похоронила его Марьюшка чин по чину, под берёзкой, подальше от могил Натальи и Анны. Только вот крест на могилке Никифора не стоял, всё валился, как подрубленный.
Хозяйство Марьюшка в свои руки прибрала, была она бойкая да быстрая. Ребятишки при ней сделались чистые, румяные, мамкой вскоре назвали. Трактир и постоялый двор процветали, добрая слава шла о Марьюшке.
Только замуж идти отказывалась, от мужиков, как от чертей, шарахалась, прочь гнала. Хотя охотников взять её в жёны было много: и собой хороша, и хозяйка справная. Задёриха к ней много раз приходила, да только Марьюшка стояла на своём.
Страница 2 из 3
