Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19216
Любовь-морковь. Сука-любовь. Любовь ураган. Хрустальные детские мечты Веры, вдребезги разбились о грязную кирпичную стену жизни. Серые будни осенней тоской ложились на плечи, вдавливая в грязь бытия. Где-то жизнь блестела драгоценными каплями изумрудной росы, оседая на волосах и прекрасных телах счастливых обладателей удачи. Дорогие машины и меха, взамен блеклой, зеленой краски на плохо оштукатуренных стенах, отдых на лучших курортах, взамен дежурств ночью, в пропахшей мочой и лекарствами, психбольнице, в богом забытом месте.
(Такое трогательное, фурацилиновое счастье.)
Признания в любви, и безрадостное совокупление на покосившемся от старости столе. Нежные ласки любимого человека и стекающая по бедрам сперма доктора Марфина.
(Все для тебя, любимая, все только для тебя… )
Пятнадцать минут на все, запереть за доктором дверь, и тихонько плакать, рассматривая висящие на стене плакаты, которые напоминают о пользе гигиены, и ужасах отвратительных болезней, передаваемых половым путем.
Пыльные стеклянные шары на потолке навевали мысли о проходящей суете. Вера представляла, как однажды время свернется, словно змея, поедающая свой хвост, и она целую вечность будет лежать на столе, тупо рассматривая рисунки теней, отблески инструментов в стеклянных шкафчиках, слыша сзади натужное пыхтение Марфина.
(Этот ублюдок будет раздирать тебя изнутри, пытаясь кончить… )
— Почему бы тебе, не взять в руки скальпель, и не отрезать его маленький Хей-Бо?
Вера встрепенулась, услышав в голове чужой, посторонний голос. Этот голос проник в ее мысли, разбросал их в стороны, оставив только одну:
(И это хорошая мысль, детка)
— Отрезать его сраный Хей-Бо.
Люстра на потолке погасла, комната погрузилась в темноту. Вера на ощупь открыла ящик стола (да-да, того самого стола… ), и вытащила огарок свечи. Там же в ящике, нашлась коробка спичек.
Вера чиркнула спичкой, и заворожено уставилась на мерцающий зеленоватым светом огонек. Поставила свечу в пустой стакан и торопливо, пока не погасла спичка, зажгла короткий, почерневший фитиль.
Свеча, тихонько потрескивая, осветила неровным светом комнату, отвоевав небольшое пространство у наступившей тьмы.
Царицы Тьмы…
Вера опустила руки, шкафчики с лекарствами, стоящие у стены поплыли куда-то вбок, потолок закружился, вызывая тошноту. Девушка покачнулась, чувствуя, что теряет сознание. Корявые тени, выползли из разных углов, заполнили пространство кабинета, собираясь в промозглую, осеннюю мглу.
Медсестра тихо охнула, падая на пол, мгла сгустилась, надвинулась, окутывая, забирая в плен. Заменяя собой все мысли и желания…
Тихий плен, зыбкий омут застывших чувств.
(Тихий смех, и шлепанье босых ног в коридоре… )
Кто-то пробежал мимо, заливаясь радостным детским смехом, и наступила тишина.
(Маленький ребенок? Все возможно, доктор Дрема знает свое дело… )
Вера услышала как во тьме за закрытыми дверями манипуляционной, рождалось что-то нехорошее, чудовищное. Весь мир заполнило ожидание, тяжелое предчувствие беды. Ей захотелось кричать, чтобы разрушить проклятую тишину, разбить минуту молчания, которая растянулась в вечность.
Неподвижность, граничащая с ужасом.
Боль, заменившая смысл.
Обитель скорби…
Тихий скреб-поскреб (маленький, замерзший котенок, царапающий дверь, чтобы сердобольная хозяйка пустила пушистого шалуна в дом), прозвучал, словно гром.
Вера встрепенулась. Ей захотелось ползти, навстречу спасительным звукам, которые убили немую тишь. Ползти по полу, ломая ногти, обирая руки. Ползти, только бы не прекратились эти, пусть тихие, но одновременно такие прекрасные (скреб-поскреб) звуки.
(Поднимайся на ноги, ты, ненормальная дурочка, ты же не будешь встречать доктора Марфина, ползая по полу, словно слизень — это же, в конце концов, негигиенично… )
Девушка мотнула головой, разгоняя дрему, заменяя серую муть тусклым светом горящей свечки. Кое-как приподнялась, уцепившись маленькой рукой за неровный, будто обгрызенный кем-то (или чем-то) край стола.
Скреб-поскреб усилился. Вера представила, как Марфин, согнувшись, скребется в дверь, притоптывая от нетерпения, и обречено подошла к двери…
(Ох, детка, лучше бы ты не делала этого… )
Щелк — щелк, кто там? Дверь распахнулась, и что-то ворвалось в кабинет, сбивая с ног, вереща, словно тварь из фильма ужаса. Перед глазами мелькнул окровавленный халат, сильная рука схватила за горло, сжимая пальцы, не давая вздохнуть.
(Ох, мамочка, как больно… Больно!)
Маленький вихрь, прошелся по комнате, разбрасывая в сторону все, что вставало на его пути, таща за собой Веру, словно сломанный манекен.
(Я знаю точно наперед, сегодня кто-нибудь умрет… )
В глазах вспыхнули и заплясали маленькие чертики. Вера пыталась кричать, но пальцы, сжимающие горло не оставляли ни малейшего шанса выпустить застоявшийся воздух из судорожно сжимающейся груди. Существо, протащило ее по полу, бросило в центре комнаты, и направилось к двери, чтобы отгородить возможных зевак от предстоящего шоу.
(Кровь-шоу. Вырвиглаз-шоу)
(Такое трогательное, фурацилиновое счастье.)
Признания в любви, и безрадостное совокупление на покосившемся от старости столе. Нежные ласки любимого человека и стекающая по бедрам сперма доктора Марфина.
(Все для тебя, любимая, все только для тебя… )
Пятнадцать минут на все, запереть за доктором дверь, и тихонько плакать, рассматривая висящие на стене плакаты, которые напоминают о пользе гигиены, и ужасах отвратительных болезней, передаваемых половым путем.
Пыльные стеклянные шары на потолке навевали мысли о проходящей суете. Вера представляла, как однажды время свернется, словно змея, поедающая свой хвост, и она целую вечность будет лежать на столе, тупо рассматривая рисунки теней, отблески инструментов в стеклянных шкафчиках, слыша сзади натужное пыхтение Марфина.
(Этот ублюдок будет раздирать тебя изнутри, пытаясь кончить… )
— Почему бы тебе, не взять в руки скальпель, и не отрезать его маленький Хей-Бо?
Вера встрепенулась, услышав в голове чужой, посторонний голос. Этот голос проник в ее мысли, разбросал их в стороны, оставив только одну:
(И это хорошая мысль, детка)
— Отрезать его сраный Хей-Бо.
Люстра на потолке погасла, комната погрузилась в темноту. Вера на ощупь открыла ящик стола (да-да, того самого стола… ), и вытащила огарок свечи. Там же в ящике, нашлась коробка спичек.
Вера чиркнула спичкой, и заворожено уставилась на мерцающий зеленоватым светом огонек. Поставила свечу в пустой стакан и торопливо, пока не погасла спичка, зажгла короткий, почерневший фитиль.
Свеча, тихонько потрескивая, осветила неровным светом комнату, отвоевав небольшое пространство у наступившей тьмы.
Царицы Тьмы…
Вера опустила руки, шкафчики с лекарствами, стоящие у стены поплыли куда-то вбок, потолок закружился, вызывая тошноту. Девушка покачнулась, чувствуя, что теряет сознание. Корявые тени, выползли из разных углов, заполнили пространство кабинета, собираясь в промозглую, осеннюю мглу.
Медсестра тихо охнула, падая на пол, мгла сгустилась, надвинулась, окутывая, забирая в плен. Заменяя собой все мысли и желания…
Тихий плен, зыбкий омут застывших чувств.
(Тихий смех, и шлепанье босых ног в коридоре… )
Кто-то пробежал мимо, заливаясь радостным детским смехом, и наступила тишина.
(Маленький ребенок? Все возможно, доктор Дрема знает свое дело… )
Вера услышала как во тьме за закрытыми дверями манипуляционной, рождалось что-то нехорошее, чудовищное. Весь мир заполнило ожидание, тяжелое предчувствие беды. Ей захотелось кричать, чтобы разрушить проклятую тишину, разбить минуту молчания, которая растянулась в вечность.
Неподвижность, граничащая с ужасом.
Боль, заменившая смысл.
Обитель скорби…
Тихий скреб-поскреб (маленький, замерзший котенок, царапающий дверь, чтобы сердобольная хозяйка пустила пушистого шалуна в дом), прозвучал, словно гром.
Вера встрепенулась. Ей захотелось ползти, навстречу спасительным звукам, которые убили немую тишь. Ползти по полу, ломая ногти, обирая руки. Ползти, только бы не прекратились эти, пусть тихие, но одновременно такие прекрасные (скреб-поскреб) звуки.
(Поднимайся на ноги, ты, ненормальная дурочка, ты же не будешь встречать доктора Марфина, ползая по полу, словно слизень — это же, в конце концов, негигиенично… )
Девушка мотнула головой, разгоняя дрему, заменяя серую муть тусклым светом горящей свечки. Кое-как приподнялась, уцепившись маленькой рукой за неровный, будто обгрызенный кем-то (или чем-то) край стола.
Скреб-поскреб усилился. Вера представила, как Марфин, согнувшись, скребется в дверь, притоптывая от нетерпения, и обречено подошла к двери…
(Ох, детка, лучше бы ты не делала этого… )
Щелк — щелк, кто там? Дверь распахнулась, и что-то ворвалось в кабинет, сбивая с ног, вереща, словно тварь из фильма ужаса. Перед глазами мелькнул окровавленный халат, сильная рука схватила за горло, сжимая пальцы, не давая вздохнуть.
(Ох, мамочка, как больно… Больно!)
Маленький вихрь, прошелся по комнате, разбрасывая в сторону все, что вставало на его пути, таща за собой Веру, словно сломанный манекен.
(Я знаю точно наперед, сегодня кто-нибудь умрет… )
В глазах вспыхнули и заплясали маленькие чертики. Вера пыталась кричать, но пальцы, сжимающие горло не оставляли ни малейшего шанса выпустить застоявшийся воздух из судорожно сжимающейся груди. Существо, протащило ее по полу, бросило в центре комнаты, и направилось к двери, чтобы отгородить возможных зевак от предстоящего шоу.
(Кровь-шоу. Вырвиглаз-шоу)
Страница 41 из 86
