Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19214
— Кубические миллиарды пустоты, в бескрайней пустыне боли. Ты хочешь этого Анна?
— Нет…
— Вечная агония, умирающей плоти. Смерть, которая стоит за порогом и тянет к тебе свои руки — может быть, ты ждешь именно это?
— Нет…
Голос наполнился самодовольством, вещая в голове, отдаваясь раскаленными иглами в мозг.
— А может быть твой выбор бесконечное страдание, костлявые объятия ужаса? Этого хочешь ты!!!
— Нет!!! — беззвучный крик заполнил грудь, умирая в зародыше.
(Ты уверена? — ласковый шепот… )
— Пожалуйста, не надо!!!
Напрасны мольбы отчаявшихся, взывающих о пощаде, надеющихся на то, что минет их чаша сия.
Глупцы:
Бояться боли, не зная, что такое боль.
Бояться страха, не зная, что такое страх.
(Когда в серых сумерках легкие касания существ, сидящих в глубине ваших душ, приводят в замешательство, сбивая с толку, вызывая недоумение… )
Бояться смерти, не зная, что такое смерть.
(Когда за порогом равнодушной пустоты, тебя встречают самые темные демоны, присутствие которых вызывало первые детские слезы — самые чистые, самые искренние. Когда надежды растворяются в кровавой бездне с первыми касаниями вечности. Когда приходит вечерний сумрак.)
Боль и страх. Страх и ужас.
Смерть! (и Чеззет) Запредел…
Я покажу тебе, что находится на той стороне сумерек. Я заберу тебя с собой.
(Детка, твои ночные кошмары покажутся дешевыми комиксами!)
Ты хочешь познать истину?
Ты хочешь познать сущность Бо?
Ты хочешь заглянуть за грань?
— Неееет!!!
(Нет? Ты уверена? Я могу показать тебе краешек вечности, ее обертку, не нарушая целостности твоего больного разума)
Голос затих, оставив ощущение ущербной пустоты. Незавершенности.
(Тишина сгустилась до осязаемости, наполнила смыслом взгляд полуночи.)
И грянул снова!
— Ты еще здесь, грязная ленивая сука? Не можешь оторвать от пола свой мясистый зад?
Анна вскочила, сжимая виски руками, пытаясь убить, заглушить голос, который распирал голову звенящим металлом превосходства.
(Шевелись тварь, если не хочешь, чтобы запредел коснулся твоего гнилого мозга.)
Вспышка! Поворот вечности вокруг оси…
(Перетасовка)
И голос стал мягче шелка, нежнее материнских объятий, теплее самого теплого моря…
(Хей-Бо, Анна, хей-Бо… )
— Иди же, делай то, что должна делать. Держи глаза и уши открытыми, чтобы видеть то, что должна видеть, чтобы слышать то, что должна слышать…
Тьма будет с тобой. Тьма будет в тебе. Ты будешь во тьме.
Тьма станет твоим спутником (и союзником) — верным другом.
Не бойся Анна — твое время еще не пришло.
Тьма пребудет с тобой.
И осень, и дождь, и ветер.
И Бо.
Считай до девятнадцати крошка, и мир примет тебя такой, какая ты есть. Начни с конца, чтобы придти к началу. Пусть смерть придет на смену рождению.
(Обратный отчет)
Чеззет…
6.
Вера молилась, став на колени, сжимая в руках, маленький, дешевый крестик. Молилась, ибо чувствовала своим маленьким разумом (твой ай-кью, крошка недостаточно высок, чтобы быть доктором, но вполне достаточен для того, чтобы тихонько постанывать, когда я вхожу в тебя — шептал Марфин, загоняя в нее свой омерзительный отросток) что скоро придет время перемен. Больших перемен. Огромных перемен.
— Господи… — еле слышный шепот Веры разгонял тишину, чтобы осесть где-то в темных уголках комнаты, неясным, тихим эхом. Отголосками молитвы…
Она работала здесь уже достаточно долго (вполне достаточно, чтобы Марфин знал тебя как облупленную, не так ли Вера?), чтобы привыкнуть к чужой боли. К чужому страху. Тем более что для нее было достаточно своей боли. Своего страха.
(Страх и ужас… )
Обычно Марфин приходил ночью. Сразу после того, как санитары совершали первый обход больницы. Он тихонько царапал дверь, словно шелудивый кот, поздно вернувшийся домой из сладких объятий прелестных кошечек.
Тихий, неприятный звук.
(Скреб-поскреб)
Она открывала дверь, впуская доктора, который тенью просачивался в ее кабинет. Все готово, солнышко. Сам процесс соития проходил каждый раз по заведенному порядку. Она расстилала белую простыню на рабочем столе, и ложилась спиной к доктору, поднимала юбку. Марфин пристраивался сзади, снимая с нее трусики своими дрожащими руками (Вера каждый раз вздрагивала, когда доктор прикасался к ней своими пальцами — словно лапки паука, который окутывает жертву коконом, чтобы высосать жизнь, не спеша — капля за каплей).
Вера смотрела прямо перед собой, отставив зад, рассматривая в тоскливом ожидании, косые тени, рисующие на покрашенной поверхности стен причудливые, непонятные рисунки.
Кончив, Марфин некоторое время находился в ней, обессилено прижимаясь к спине, целуя шею, покусывая мочку уха.
(Вот и вся любовь детка… )
— Нет…
— Вечная агония, умирающей плоти. Смерть, которая стоит за порогом и тянет к тебе свои руки — может быть, ты ждешь именно это?
— Нет…
Голос наполнился самодовольством, вещая в голове, отдаваясь раскаленными иглами в мозг.
— А может быть твой выбор бесконечное страдание, костлявые объятия ужаса? Этого хочешь ты!!!
— Нет!!! — беззвучный крик заполнил грудь, умирая в зародыше.
(Ты уверена? — ласковый шепот… )
— Пожалуйста, не надо!!!
Напрасны мольбы отчаявшихся, взывающих о пощаде, надеющихся на то, что минет их чаша сия.
Глупцы:
Бояться боли, не зная, что такое боль.
Бояться страха, не зная, что такое страх.
(Когда в серых сумерках легкие касания существ, сидящих в глубине ваших душ, приводят в замешательство, сбивая с толку, вызывая недоумение… )
Бояться смерти, не зная, что такое смерть.
(Когда за порогом равнодушной пустоты, тебя встречают самые темные демоны, присутствие которых вызывало первые детские слезы — самые чистые, самые искренние. Когда надежды растворяются в кровавой бездне с первыми касаниями вечности. Когда приходит вечерний сумрак.)
Боль и страх. Страх и ужас.
Смерть! (и Чеззет) Запредел…
Я покажу тебе, что находится на той стороне сумерек. Я заберу тебя с собой.
(Детка, твои ночные кошмары покажутся дешевыми комиксами!)
Ты хочешь познать истину?
Ты хочешь познать сущность Бо?
Ты хочешь заглянуть за грань?
— Неееет!!!
(Нет? Ты уверена? Я могу показать тебе краешек вечности, ее обертку, не нарушая целостности твоего больного разума)
Голос затих, оставив ощущение ущербной пустоты. Незавершенности.
(Тишина сгустилась до осязаемости, наполнила смыслом взгляд полуночи.)
И грянул снова!
— Ты еще здесь, грязная ленивая сука? Не можешь оторвать от пола свой мясистый зад?
Анна вскочила, сжимая виски руками, пытаясь убить, заглушить голос, который распирал голову звенящим металлом превосходства.
(Шевелись тварь, если не хочешь, чтобы запредел коснулся твоего гнилого мозга.)
Вспышка! Поворот вечности вокруг оси…
(Перетасовка)
И голос стал мягче шелка, нежнее материнских объятий, теплее самого теплого моря…
(Хей-Бо, Анна, хей-Бо… )
— Иди же, делай то, что должна делать. Держи глаза и уши открытыми, чтобы видеть то, что должна видеть, чтобы слышать то, что должна слышать…
Тьма будет с тобой. Тьма будет в тебе. Ты будешь во тьме.
Тьма станет твоим спутником (и союзником) — верным другом.
Не бойся Анна — твое время еще не пришло.
Тьма пребудет с тобой.
И осень, и дождь, и ветер.
И Бо.
Считай до девятнадцати крошка, и мир примет тебя такой, какая ты есть. Начни с конца, чтобы придти к началу. Пусть смерть придет на смену рождению.
(Обратный отчет)
Чеззет…
6.
Вера молилась, став на колени, сжимая в руках, маленький, дешевый крестик. Молилась, ибо чувствовала своим маленьким разумом (твой ай-кью, крошка недостаточно высок, чтобы быть доктором, но вполне достаточен для того, чтобы тихонько постанывать, когда я вхожу в тебя — шептал Марфин, загоняя в нее свой омерзительный отросток) что скоро придет время перемен. Больших перемен. Огромных перемен.
— Господи… — еле слышный шепот Веры разгонял тишину, чтобы осесть где-то в темных уголках комнаты, неясным, тихим эхом. Отголосками молитвы…
Она работала здесь уже достаточно долго (вполне достаточно, чтобы Марфин знал тебя как облупленную, не так ли Вера?), чтобы привыкнуть к чужой боли. К чужому страху. Тем более что для нее было достаточно своей боли. Своего страха.
(Страх и ужас… )
Обычно Марфин приходил ночью. Сразу после того, как санитары совершали первый обход больницы. Он тихонько царапал дверь, словно шелудивый кот, поздно вернувшийся домой из сладких объятий прелестных кошечек.
Тихий, неприятный звук.
(Скреб-поскреб)
Она открывала дверь, впуская доктора, который тенью просачивался в ее кабинет. Все готово, солнышко. Сам процесс соития проходил каждый раз по заведенному порядку. Она расстилала белую простыню на рабочем столе, и ложилась спиной к доктору, поднимала юбку. Марфин пристраивался сзади, снимая с нее трусики своими дрожащими руками (Вера каждый раз вздрагивала, когда доктор прикасался к ней своими пальцами — словно лапки паука, который окутывает жертву коконом, чтобы высосать жизнь, не спеша — капля за каплей).
Вера смотрела прямо перед собой, отставив зад, рассматривая в тоскливом ожидании, косые тени, рисующие на покрашенной поверхности стен причудливые, непонятные рисунки.
Кончив, Марфин некоторое время находился в ней, обессилено прижимаясь к спине, целуя шею, покусывая мочку уха.
(Вот и вся любовь детка… )
Страница 40 из 86
