Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19213
Горман перевернул санитара и тихонько охнул. В темноте пустые глазницы казались черными кляксами, оставленными на пожелтевшем пергаменте. Засыхающая кровь испачкала шею и грудь трупа. Безумная гримаса боли навсегда застыла на лице Чуковски. Горман осторожно опустил тело напарника и, словно тень, выскользнул из палаты. Оглядываясь по сторонам, он перехватил поудобнее дубинку, и побежал вдоль коридора…
5.
Анна сидела на пролете, между этажами, облокотившись о холодный кафель стены. Прошло полчаса (если время имеет значение), с того момента, как она, словно сомнамбула, вышла из палаты, оставив там умирающего санитара. Ей нужно было спрятаться, забиться в укромный уголок, чтобы предастся размышлениям о прошлом, будущем и настоящем.
(Давай подумаем вместе, крошка)
В связке, до сей поры висящей на поясе Чуковски, нашелся ключ, который открывал дверь напротив. Анна спустилась по ступенькам запасной лестницы (до этого момента она не отдавала отчета в своих поступках, действуя, словно автомат со сломанной программой, и уж тем более она не знала, что скрывалось за дверью напротив), не забыв запереть за собой. Ей было не по себе.
Тонкий, противный, как комариный укус, голос звенел в голове, что-то рассказывая, захлебываясь от нетерпения. Когда Анна спускалась по ступенькам, ее вырвало желчью и кровью (похоже, старик Чуковски не надолго задержался в тебе, крошка… ) Пыльные стены, некогда крашеные в зеленоватый цвет, испачкали кровавые потеки рвоты.
Помимо всего она чувствовала неприятную тяжесть в животе, который надувался на глазах, словно она проглотила упаковку пивных дрожжей. Анна погладила округлившийся живот, и почувствовала неприятный зуд в груди. Проведя руками, она поняла, что ощущает, как набухли соски. Тупое отчаяние навалилось тяжелым гнетом, сминая, прижимая к грязному, давно не мытому, полу. Судороги прошли по телу, снизу вверх. Мышцы живота напряглись, словно пытаясь вытолкнуть что-то из чрева.
Анна устроилась поудобнее, широко расставив налившиеся бедра. И приготовилась ждать. Сколько потребуется.
(Хей-Бо, Анна. Хей-БО и Чеззет… )
Серая осень просочилась в ее мысли, изменяясь, перетекая мутными каплями, направляя, погружая в глубокий сон…
Где-то, этажом ниже, Горман спускался по щербатым ступенькам, спеша к своему шефу, чтобы доложить о случившемся с напарником. Там же, на первом этаже, медицинская сестра Вера, дочитывала старый потрепанный женский роман, о смелых рыцарях и прекрасных дамах, с трудом удерживаясь от того, чтобы не последовать в страну грез, прямиком в ночной кошмар Анны, чтобы встретиться лицом к лицу с доктором Бо.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я)))
Темнота скрыла все ощущения, украла боль и ужас, сладкая дрема вышла из тени, еще больше окутывая старую лечебницу, чтобы никто не смог помешать
А в голове Анны раздался неприятный тихий голос. Он шептал, уговаривал…
— Ну что, сучка, так и будешь сидеть, развалив свои толстые ляжки?
Анна вздрогнула, чувствуя, как застывает сердце, как плечи стягивает неимоверная усталость.
— Совершенно верно, голос — я собираюсь именно сидеть, сидеть вечность на этом грязном, холодном полу, и проваливай туда, откуда ты взялся…
(Ну уж нет, красавица, нам предстоит много работы — особой работы, как сказал бы старик Чуковски, если ты понимаешь, что я имею ввиду… )
О, она-то как никто понимала…
Понимала также, что не сдвинется с места, что никакая сила не заставит ее подняться на ноги и убраться отсюда.
Голос не унимался, он то кричал, разрывая остатки разума, то переходил на шепот, невнятный, еле слышный…
(… боли, будет много боли… )
— Иди к черту — Анна сглотнула, пытаясь подавить рвотные позывы.
Голос сменил тактику, теперь он стал ласковым — он шептал, уговаривал:
— Ты и я, мы вместе одно целое. Я часть тебя, ты часть меня. Раскрой разум, освободи память, смотри… Смотри!
(Хей-хо! Смотри же… )
Мир закружился в немыслимом танце, пытаясь выбросить бедную измученную Анну из своих объятий.
(Смотри, и не говори, что не видела, Анна… )
Старое здание из кирпича. Это дом боли, дом смерти и ужаса. Стены впитали боль и страх. Много боли…
Вот парадный вход, вестибюль и столовая. Лестница, ведущая на второй этаж, за ней коридор, который заканчивается дверью. Она ведет не только вверх, но и вниз — в подвал. За огромной тяжелой дверью сырое пустое помещение, в котором свалены груды старого хлама. Сразу у входа — распределительный щиток.
(Смотри, Анна, и запоминай… )
Керамические бочонки, торчащие ровными рядами в сплетении проводов, с опаленной изоляцией — предохранители. Они-то нам и нужны. Будь осторожна Анна — у нас еще много работы…
Рядом — маленький ящичек, который висит на стене — телефонная связь.
(Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь помешал нам, не так ли, Анна?)
Свет померк, и мир заполнила тьма.
В одинокой пустоте Анна плыла навстречу свету, которого не было, нет, и не будет, который не пронзит вселенную отчаяния. Долгое, бесконечно долгое время наедине с собой, своими больными мыслями…
5.
Анна сидела на пролете, между этажами, облокотившись о холодный кафель стены. Прошло полчаса (если время имеет значение), с того момента, как она, словно сомнамбула, вышла из палаты, оставив там умирающего санитара. Ей нужно было спрятаться, забиться в укромный уголок, чтобы предастся размышлениям о прошлом, будущем и настоящем.
(Давай подумаем вместе, крошка)
В связке, до сей поры висящей на поясе Чуковски, нашелся ключ, который открывал дверь напротив. Анна спустилась по ступенькам запасной лестницы (до этого момента она не отдавала отчета в своих поступках, действуя, словно автомат со сломанной программой, и уж тем более она не знала, что скрывалось за дверью напротив), не забыв запереть за собой. Ей было не по себе.
Тонкий, противный, как комариный укус, голос звенел в голове, что-то рассказывая, захлебываясь от нетерпения. Когда Анна спускалась по ступенькам, ее вырвало желчью и кровью (похоже, старик Чуковски не надолго задержался в тебе, крошка… ) Пыльные стены, некогда крашеные в зеленоватый цвет, испачкали кровавые потеки рвоты.
Помимо всего она чувствовала неприятную тяжесть в животе, который надувался на глазах, словно она проглотила упаковку пивных дрожжей. Анна погладила округлившийся живот, и почувствовала неприятный зуд в груди. Проведя руками, она поняла, что ощущает, как набухли соски. Тупое отчаяние навалилось тяжелым гнетом, сминая, прижимая к грязному, давно не мытому, полу. Судороги прошли по телу, снизу вверх. Мышцы живота напряглись, словно пытаясь вытолкнуть что-то из чрева.
Анна устроилась поудобнее, широко расставив налившиеся бедра. И приготовилась ждать. Сколько потребуется.
(Хей-Бо, Анна. Хей-БО и Чеззет… )
Серая осень просочилась в ее мысли, изменяясь, перетекая мутными каплями, направляя, погружая в глубокий сон…
Где-то, этажом ниже, Горман спускался по щербатым ступенькам, спеша к своему шефу, чтобы доложить о случившемся с напарником. Там же, на первом этаже, медицинская сестра Вера, дочитывала старый потрепанный женский роман, о смелых рыцарях и прекрасных дамах, с трудом удерживаясь от того, чтобы не последовать в страну грез, прямиком в ночной кошмар Анны, чтобы встретиться лицом к лицу с доктором Бо.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я)))
Темнота скрыла все ощущения, украла боль и ужас, сладкая дрема вышла из тени, еще больше окутывая старую лечебницу, чтобы никто не смог помешать
А в голове Анны раздался неприятный тихий голос. Он шептал, уговаривал…
— Ну что, сучка, так и будешь сидеть, развалив свои толстые ляжки?
Анна вздрогнула, чувствуя, как застывает сердце, как плечи стягивает неимоверная усталость.
— Совершенно верно, голос — я собираюсь именно сидеть, сидеть вечность на этом грязном, холодном полу, и проваливай туда, откуда ты взялся…
(Ну уж нет, красавица, нам предстоит много работы — особой работы, как сказал бы старик Чуковски, если ты понимаешь, что я имею ввиду… )
О, она-то как никто понимала…
Понимала также, что не сдвинется с места, что никакая сила не заставит ее подняться на ноги и убраться отсюда.
Голос не унимался, он то кричал, разрывая остатки разума, то переходил на шепот, невнятный, еле слышный…
(… боли, будет много боли… )
— Иди к черту — Анна сглотнула, пытаясь подавить рвотные позывы.
Голос сменил тактику, теперь он стал ласковым — он шептал, уговаривал:
— Ты и я, мы вместе одно целое. Я часть тебя, ты часть меня. Раскрой разум, освободи память, смотри… Смотри!
(Хей-хо! Смотри же… )
Мир закружился в немыслимом танце, пытаясь выбросить бедную измученную Анну из своих объятий.
(Смотри, и не говори, что не видела, Анна… )
Старое здание из кирпича. Это дом боли, дом смерти и ужаса. Стены впитали боль и страх. Много боли…
Вот парадный вход, вестибюль и столовая. Лестница, ведущая на второй этаж, за ней коридор, который заканчивается дверью. Она ведет не только вверх, но и вниз — в подвал. За огромной тяжелой дверью сырое пустое помещение, в котором свалены груды старого хлама. Сразу у входа — распределительный щиток.
(Смотри, Анна, и запоминай… )
Керамические бочонки, торчащие ровными рядами в сплетении проводов, с опаленной изоляцией — предохранители. Они-то нам и нужны. Будь осторожна Анна — у нас еще много работы…
Рядом — маленький ящичек, который висит на стене — телефонная связь.
(Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь помешал нам, не так ли, Анна?)
Свет померк, и мир заполнила тьма.
В одинокой пустоте Анна плыла навстречу свету, которого не было, нет, и не будет, который не пронзит вселенную отчаяния. Долгое, бесконечно долгое время наедине с собой, своими больными мыслями…
Страница 39 из 86
