Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19233
Игорь сдерживался из последних сил, понимая, что в их, в общем-то, пустяковой ссоре, был меньше всего виноват он — кто знал, что с утра Ольга встанет с не той ноги, и маленький скандальчик перерастет в оглушительную ссору с битьем посуды и взаимными проклятиями. Словно что-то оглушительно злое, встало между ними, выложив из кирпичиков ненависти и нетерпимости высокую стену взаимонепонимания.
И короткое: «Нам не нужно больше встречаться»…
В тридцать с гаком, когда жизнь проходит семимильными шагами, удаляясь от тебя, выжимая остатки молодости, приближаясь к заветной черте, за которой пустота и неизвестность, поневоле задумываешься о том, что неплохо все-таки иметь рядом с собой, любимого человека, которому можешь открыться, рассказать про все свои беды…
Жизнь штука жестокая, и вредная — от нее умирают.
Три дня он сидел в пустой квартире, тупо уставившись в стену, переживая каждое мгновение, проведенное с ней.
Три ночи пустого самосозерцания, копания в мелкой человеческой душонке. Застарелые обиды и комплексы, вытащенные наружу, рассмотренные под микроскопом пристальным взглядом, обращенные в шутку, раздутые до размеров галактики, возвращенные назад в глубину воспоминаний. Мерные покачивания после трех бутылок пива, согнутый палец, глубоко, до хруста вдавливающий кнопку питания на системном блоке, давно позабытый гул вентиляторов, щелчок включаемого монитора и укоризненное приветствие операционной системы.
Стакан водки, выпитый на кухне. Рвотные позывы, и запах паленного, первый предвестник грядущего опьянения.
Белая простыня текстового редактора, и первые слова ни о чем, выплеснутые на равнодушное пространство не рожденных страниц. Стихи, рассыпающиеся ровными строчками, нервные касания пальцев…
Он любил и страдал. Как в стихах. Старый заезженный штамп, как нельзя лучше описывал его состояние в эти проклятые дни. Дни без Ольги. Потерянные дни, жизнь, прожитая насмарку, секунды выпотрошенные болью.
Он сидел на краю ванны, тупо рассматривая запястья, представляя, как холодное лезвие раздвинет плоть, выпуская наружу кровавые фонтаны стихов. Холодная вода, разбавленная кипящей кровью — алые розы, расцветающие в прозрачной вселенной.
Разбитая об стенку бутылка водки — драгоценные капли, стекающие по кафелю, хрустящие под ногами осколки…
Злые радуги в глазах и жестокое похмелье в сумрачной кухне — пустой кухне, в некогда забытой, заброшенной квартире, оставшейся от родителей, из которой он сбежал, только познакомившись с Ольгой, и теперь приютившей несчастного влюбленного.
Говорят первая любовь самая сильная.
Нет — самая сильная любовь последняя, когда не забыты утраченные чувства, когда дрожат в душе серебряные струны замирающей любви, и сама душа выворачивается наизнанку, стекая золотистой влагой, оседая, как пена в бокале, оставаясь горьким осадком, застывающей желчью.
Последняя любовь. Любовь и страсть…
Игорь встрепенулся, когда увидел Ольгу, выходящую на крыльцо. Мир вздрогнул, сузился до размеров лобового стекла Жигулей, многократно исказившись в мутных разводах дворников. Игорь сжался, наблюдая, за любимой женщиной. Родные до боли черты, той единственной, которая была ему нужна, той, с которой он хотел быть все время. Вот она — его судьба. К черту нелепые обиды, прочь ненужные, суетливые стенания. Вот сейчас — он нажмет на сигнал, и они поедут домой к ней, чтобы вернуть прошлое, забыть, вычеркнуть проклятые дни, прошедшие друг без друга.
Там, метрах в двадцати от него, прекрасная ножка Ольги врезалась в раненый бок бродячей собаки, опрометчиво сунувшейся к такой доброй на вид девушке. Рука, собирающаяся нажать на клаксон, замерла и упала на руль. Игорь замер, широко раскрыв глаза.
Прозрение ледяной волной прошло по телу, заставив покрыться гусиной кожей. Боже, какой же он идиот! Да это же очередная мразь, которая не хочет никого видеть, кроме себя. Для таких стерв существуют только они сами, остальные просто мусор — ненужный фон, на котором они выделяются, отрицая саму возможность для этих неудачников занять, хоть какое-нибудь место в их сердце. Он для нее такой же пес, которого можно приласкать, погладить, или просто пнуть под зад…
Игорь выдохнул и откинулся на спинку сиденья. С него довольно — хватит!
Все, больше никакого самобичевания, и поисков чего-то запредельно далекого. К дьяволу все эти терзания, и прочие проявления упадка.
Он с силой сжал руль, и решительно повернул ключ.
Пусть другие наивные дурачки клюют на симпатичные ножки бездушных манекенов, разбиваясь в пыль, пытаясь заставить биться кусочек гранита в прекрасной силиконовой груди хоть немного быстрее.
Теперь он сам будет гранитом.
Холодным и твердым.
К черту…
Жигули взвизгнули покрышками, сорвавшись с места. Игорь гнал по дороге, не обращая внимания на выбоины и неровности.
И короткое: «Нам не нужно больше встречаться»…
В тридцать с гаком, когда жизнь проходит семимильными шагами, удаляясь от тебя, выжимая остатки молодости, приближаясь к заветной черте, за которой пустота и неизвестность, поневоле задумываешься о том, что неплохо все-таки иметь рядом с собой, любимого человека, которому можешь открыться, рассказать про все свои беды…
Жизнь штука жестокая, и вредная — от нее умирают.
Три дня он сидел в пустой квартире, тупо уставившись в стену, переживая каждое мгновение, проведенное с ней.
Три ночи пустого самосозерцания, копания в мелкой человеческой душонке. Застарелые обиды и комплексы, вытащенные наружу, рассмотренные под микроскопом пристальным взглядом, обращенные в шутку, раздутые до размеров галактики, возвращенные назад в глубину воспоминаний. Мерные покачивания после трех бутылок пива, согнутый палец, глубоко, до хруста вдавливающий кнопку питания на системном блоке, давно позабытый гул вентиляторов, щелчок включаемого монитора и укоризненное приветствие операционной системы.
Стакан водки, выпитый на кухне. Рвотные позывы, и запах паленного, первый предвестник грядущего опьянения.
Белая простыня текстового редактора, и первые слова ни о чем, выплеснутые на равнодушное пространство не рожденных страниц. Стихи, рассыпающиеся ровными строчками, нервные касания пальцев…
Он любил и страдал. Как в стихах. Старый заезженный штамп, как нельзя лучше описывал его состояние в эти проклятые дни. Дни без Ольги. Потерянные дни, жизнь, прожитая насмарку, секунды выпотрошенные болью.
Он сидел на краю ванны, тупо рассматривая запястья, представляя, как холодное лезвие раздвинет плоть, выпуская наружу кровавые фонтаны стихов. Холодная вода, разбавленная кипящей кровью — алые розы, расцветающие в прозрачной вселенной.
Разбитая об стенку бутылка водки — драгоценные капли, стекающие по кафелю, хрустящие под ногами осколки…
Злые радуги в глазах и жестокое похмелье в сумрачной кухне — пустой кухне, в некогда забытой, заброшенной квартире, оставшейся от родителей, из которой он сбежал, только познакомившись с Ольгой, и теперь приютившей несчастного влюбленного.
Говорят первая любовь самая сильная.
Нет — самая сильная любовь последняя, когда не забыты утраченные чувства, когда дрожат в душе серебряные струны замирающей любви, и сама душа выворачивается наизнанку, стекая золотистой влагой, оседая, как пена в бокале, оставаясь горьким осадком, застывающей желчью.
Последняя любовь. Любовь и страсть…
Игорь встрепенулся, когда увидел Ольгу, выходящую на крыльцо. Мир вздрогнул, сузился до размеров лобового стекла Жигулей, многократно исказившись в мутных разводах дворников. Игорь сжался, наблюдая, за любимой женщиной. Родные до боли черты, той единственной, которая была ему нужна, той, с которой он хотел быть все время. Вот она — его судьба. К черту нелепые обиды, прочь ненужные, суетливые стенания. Вот сейчас — он нажмет на сигнал, и они поедут домой к ней, чтобы вернуть прошлое, забыть, вычеркнуть проклятые дни, прошедшие друг без друга.
Там, метрах в двадцати от него, прекрасная ножка Ольги врезалась в раненый бок бродячей собаки, опрометчиво сунувшейся к такой доброй на вид девушке. Рука, собирающаяся нажать на клаксон, замерла и упала на руль. Игорь замер, широко раскрыв глаза.
Прозрение ледяной волной прошло по телу, заставив покрыться гусиной кожей. Боже, какой же он идиот! Да это же очередная мразь, которая не хочет никого видеть, кроме себя. Для таких стерв существуют только они сами, остальные просто мусор — ненужный фон, на котором они выделяются, отрицая саму возможность для этих неудачников занять, хоть какое-нибудь место в их сердце. Он для нее такой же пес, которого можно приласкать, погладить, или просто пнуть под зад…
Игорь выдохнул и откинулся на спинку сиденья. С него довольно — хватит!
Все, больше никакого самобичевания, и поисков чего-то запредельно далекого. К дьяволу все эти терзания, и прочие проявления упадка.
Он с силой сжал руль, и решительно повернул ключ.
Пусть другие наивные дурачки клюют на симпатичные ножки бездушных манекенов, разбиваясь в пыль, пытаясь заставить биться кусочек гранита в прекрасной силиконовой груди хоть немного быстрее.
Теперь он сам будет гранитом.
Холодным и твердым.
К черту…
Жигули взвизгнули покрышками, сорвавшись с места. Игорь гнал по дороге, не обращая внимания на выбоины и неровности.
Страница 57 из 86
