Исход

Стенами беседки служил скелет единорога, когда-то богато украшенный резьбой — сосновые ветки с шишками, переплетающиеся с кентаврами. Игра теней придавала, изъеденным червями столбикам-кентаврам, необычайную живость и выразительность. Ловец дремал. Сквозь тревожное свое забытье слышал он бормотание родных волн, шлепки мокрых плавников, всхлипы лягушек, шелест тростника Под влажной луной неожиданно громко затосковали реальные лягушки. Лес вплотную подкрался к беседке и замер в грозном молчании трухлявых стволов. К Ловцу потянулись корни, какие-то лианы нежно и ласково оплетали его своими побегами, мурлыкая от удовольствия. Все теснее и теснее смыкалась растительность вокруг спящего. И поздно он вырвался из объятий Морфея, слишком стремительно ринулись в атаку изголодавшиеся корни. Они пронизывали его, вывинчивались наружу из ушей, рта, того, что когда-то было его глазами. В беззвучном вопле голода раскрывались хищные маленькие пасти, вооруженные острейшими клыками, источая гной и кровавую слизь, ныряли обратно в разрываемую ими плоть, снова прорывались наружу. То, что еще час назад было человеком, дергалось и вздрагивало в безумном танце шевелящихся корней. Обнажались кости, освобожденные местами от плоти, разламывались со скрежетом и похрустыванием. Кишки были выворочены наружу, они содрогались, как гниющая гирлянда протухших сарделек, в них копошение корней было особенно бурным.

Небольшая группка молодых корешков терзали вырванную из сустава кисть руки, хлюпая обрывками сухожилий, урча и постанывая от удовольствия. Когда какому-то из корней утолял голод, он выпускал длинный и тонкий побег, на конце которого расцветала бархатная черная головка пятилепестковой розы, источавшая зловоние. Но ее прекрасные глаза смотрели на луну из пузырящейся гноем сердцевины с обожанием. Звучала прекраснейшая мелодия, и ей в такт качался под луной побег, насытившийся человеческой плотью.

В тени Замка тускло сияла полуразрушенная беседка, заросшая шиповником и ежевикой. Тосковали лягушки. Молчал лес. Влажно сияла изжелта-белая луна. И в свете ее презрительной ухмылки кружил и рыдал козодой, да смутными тенями проносились нетопыри.

И Похвала стала Поношением. Кольцо силы Тернера было разрушено.

ИСХОД. ПЕРВЫЙ.

Ждущий несколько раз ударил в ворота Замка. Прозвучал прозрачный смех, окно привратника на мгновение дымно осветилось содрогающимся светом факела, ворота распахнулись. Потянуло тленом. В конце коридора, терявшегося в темноте, вздрагивало чадящее пламя факела.

Путники шли низкими переходами, длинными узкими коридорами, проходили через высокие сводчатые залы, поднимались и спускались по странным винтовым лестницам. Их тени извивались на сырых липких стенах в странном беззвучном танце мерзких карликов, совершавших жуткий ритуал жертвоприношения. Спертый запах тысячелетий смешивался с запахом плесени и нечистот.

Факел потух. Коридор освещался лишь слабым светом флюоресцирующих грибов, чьи причудливые шляпки горбились в стыках каменных плит. Тяжелая кованая дверь приоткрылась, освобождая проход в неведомое помещение. Ждущий шагнул. Взвизгнув, дверь захлопнулась. Они были разъединены. (жанр. Пародия в стиле «черная фэнтези») ИСХОД. ВТОРОЙ.

Коридор освещался лишь слабым светом флюоресцирующих грибов, чьи причудливые шляпки горбились в стыках каменных плит. Бронзовой масса двери излучала ауру смерти. Идущему вспомнились слова Гермеса: «Сон тела есть трезвое бдение ума, и закрытые глаза открывают истинный свет». Сквозь смеженные веки, фосфоресцирующее излучение грибов слепило. Сквозь прозрачный полог, сшитый из шкур василисков (дверь?), на грязном полу яростно гримасничала луна. В полосах ее отсветов тени оконных решеток извивались и вздрагивали. Вид бурых подтеков навевал смертную тоску.

Идущий открыл глаза. Мерцающий клинок огня факела снова манил за собой. В конце этого коридора таилась небольшая деревянная дверь, легко распахнувшаяся толчком ноги. Кухня. Неожиданно огромная, но удобная и, даже уютная, если не считать занавеси паутины и толстого слоя пыли на полу, вымощенному плитняком. В стене был громадный очаг. В нем еще лежали корни каких-то деревьев-великанов. Но на громадном столе, расположенном в центре, продукты слежались, давно сгнили и почернели. В центре стола стояли 4 шестисвечных канделябра. Свечи оплыли и потемнели, но казались еще годными. Распахнув дверь, ведущую в погреб, Идущий отметил, что бутылки давно взорвались. Все было скрыто липкой паутиной, которая слегка светилась. Светились и грибы, бугрившиеся по углам особенно обильно. Захлопнув дверь, он затворил ее двойной пентаграммой.