Искупление

Беатрис перебирала милые ее сердцу вещицы, которые вместе с перьями и чернильницей хранила в конторке, сделанной из потемневшего от времени ореха. Черепаховый гребень, инкрустированный перламутром, брошь с крошечными изумрудами, оставшаяся ей на память от умершей несколько лет назад матери, простенькие украшения. Взять что-то с собой?

«К чему? Чтобы они постоянно напоминали о доме? Да и не пристало монахине держать в своей келье безделушки».

Она сгребла все обратно и закрыла конторку. Слова де Эспиносы нарушили и без того хрупкое душевное равновесие, которого ей удалось достичь к вечеру. Угораздило ее пойти попрощаться с доном Мигелем… а теперь невыплаканные слезы жгли глаза, и она прерывисто вздыхала, загоняя их глубоко вовнутрь. Зато Лусия всхлипывала, не таясь, пока Беатрис не прикрикнула на нее. 

— Беатрис, ты еще не легла? — услышала она голос отца.

— Нет.

Дверь открылась, и Сантана переступил порог комнаты. На его лице отражались самые разнообразные чувства: от растерянности до какого-то опасливого восторга.

— Нам надо поговорить.

— Выйди, Лусия, — сказала Беатрис, и когда шмыгающая носом служанка ушла, подняла на отца потухший взгляд: — Слушаю тебя.

— Я только что разговаривал с доном Мигелем. Он просит твоей руки, дочь моя.

Пол качнулся под ногами Беатрис, и она оперлась о конторку. Стало трудно дышать.

«Да! Да!» — вскричало сердце.

Но девушка не спешила радоваться:

— Как это возможно?

— Вот и я в замешательстве. С одной стороны, он оказывает нам великую честь, но с другой — я же дал слово отцу Игнасио… Скажи, Беатрис, — Хуан Сантана с тревогой взглянул на нее, — между вами… э-э-э, возможно, ты не соблюла себя… — он запнулся, не зная, как объяснить своей невинной дочери терзающее его подозрение.

— Уж не думаешь ли ты, что гранд Испании обесчестил дочь человека, давшего ему приют? — грустно усмехнулась Бестрис, — Не беспокойся, ничего такого не было и быть не могло. Но ты сказал дону Мигелю о своем обещании?

— Разумеется, но гордыня рода де Эспиноса непомерна. Дон Мигель ответил, что раз обряд не был свершен, то и говорить не о чем. И его даже не интересует размер твоего приданого, — с почтительным придыханием закончил сеньор Хуан.

Беатрис строптиво вскинула голову:

— А мои чувства его интересуют?

— Не глупи, дочь, — отмахнулся Сантана, думая совершенно о другом — Такая честь… Однако уладить это дело со святым отцом будет непросто…

— Вот значит как. Дон Мигель де Эспиноса необычайно самоуверен. Могу ли я поговорить с ним наедине?

— Учитывая изменившиеся обстоятельства, это не вполне пристойно, — очнувшись от своих размышлений, нахмурился сеньор Хуан.

— Мы поговорим в патио, и сможешь наблюдать за нами. Нет никакого повода для беспокойства, — спокойно, но твердо возразила Беатрис отцу.

— Хорошо — неохотно согласился он, — я велю принести факелы, уже совсем стемнело.

Де Эспиноса неподвижно стоял в круге света от двух факелов, и мятущееся пламя бросало резкие тени на его лицо. Он не смотрел на Беатрис, и она почувствовала себя задетой. Событий последних недель могло бы хватить на несколько лет размеренной и ничем не примечательный жизни Беатрис, и в этот миг девушке было не до соблюдения приличий. Она спросила с пугающей ее саму немыслимой прямотой:

— Дон Мигель, что побудило вас к такому неожиданному и необдуманному шагу? 

— А если я скажу, что ваша прелесть, сеньорита Сантана, вы не поверите мне? — помолчав, ответил он.

— Не поверю. К тому же вы не любите меня.

— Не будьте столь наивны. Для удачного брака нужно совсем другое. Любовь хороша для поэтов с их сонетами или для юнцов шестнадцати отроду лет. Да и те ее себе придумали, — жестко сказал дон Мигель. — Я ни тот, и ни другой, да и вы изволили заметить, что не являетесь «юным созданием».

Он и раньше заставлял Беатрис забыть о благоразумии своей язвительностью, а сейчас, когда любовь к нему боролась в девушке с ревностью и ощущением неправильности происходящего, его высокомерный тон, а более того — слова, больно ранили ее.

— А как же ваши чувства к донье Арабелле? Или вы себе придумали эту любовь? — выпалила она.

Лицо де Эспиносы исказилось от ярости, он развернулся к Беатрис, и свет факелов был бессилен проникнуть в мрачную бездну его глаз.

— Кто посмел? — с глухой угрозой в голосе спросил он, — Кто назвал вам это имя?

Беатрис отвечала ему бесстрашным и грустным взглядом.

— Вы сами. Не думаю, что наш брак можно было бы назвать удачным. Или вам нужны еще какие-то доводы?

Он не отвечал, продолжая яростно смотреть на нее. Тогда она спокойно добавила:

— Прощайте, дон Мигель, и будьте счастливы.

6. Не пристало гранду гоняться за строптивой девчонкой

«Черт меня дернул делать предложение и выставлять себя на посмешище!» 

Проклятая лихорадка! И его болтливый язык! Тайна, которую он считал надежно погребенной в своем сердце, оказывается, стала достоянием гласности. Де Эспиноса опешил до такой степени, что позволил чувствам взять верх над собой. Но его ярость не испугала Беатрис.