Искупление

С другой стороны, что ему до прелестной сеньориты Сантана, перед ним со всей очевидностью вставал вопрос: чем он сейчас займется. Он все еще был адмиралом Испании, хотя, конечно, длительное отсутствие не могло не отразиться на его дальнейшей карьере.

Когда cудьба привела галеон де Эспиносы к месту крушения «Пегаса», остальная эскадра стояла в Санто-Доминго, а где она сейчас — одному дьяволу известно. Хорош адмирал, который понятия не имеет, что происходит с вверенными ему кораблями!

В свое предыдущее пребывание в Ла Романе дон Мигель написал письмо королевскому наместнику, дону Барталомео де Ованде — потомку того самого Николаса де Ованды, одного из первых наместников его католического величества на Эспаньоле, в котором ссылался на важные семейные дела, требующие немедленного вмешательства. В тот момент его мало волновало, как отнесется наместник к его посланию.

Как только дон Мигель немного пришел в себя, он продиктовал Эстебану новые письма — де Ованде и своим капитанам, отлично понимая, что упомянутые причины его продолжающегося отсутствия — как то приступ тропической лихорадки и необходимость ремонта корабля — звучат туманно и неубедительно. Наверняка дон Бартоломео успел уже известить Королевский Совет об возмутительном поведении флотоводца, некогда пользовавшегося особыми милостями Карлоса II. Неудивительно, если его уже сместили.

В любом случае, ему следовало как можно скорее отправляться в Санто-Доминго.

Беатрис все-таки пришла, и де Эспиносе бросилась в глаза перемена, произошедшая в ней: прежде она одевалась скромно, но предпочитала светлые, живые тона, теперь же на девушке было темно-коричневое платье с глухим воротом, а лицо стало замкнутым и отрешенным. 

Рамиро внимательно оглядел ее и, после приветствия, вдруг заявил, что забыл купить нужных ингредиентов для своих тинктур, а посему должен срочно отправиться в лавку аптекаря. 

После его ухода в комнате повисло неловкое молчание. Дон Мигель обратил вниманием, что девушка не принесла книгу и хотел было шутливо осведомиться, уж не надоел и ей сеньор Сервантес, но Беатрис заговорила первой:

— Прошу меня извинить, дон Мигель, но боюсь, я не смогу больше читать вам. Я зашла, чтобы попрощаться.

— Вы уезжаете, сеньорита Сантана? Надолго?

— Да, надолго, — она грустно улыбнулась. — Рада, что у вас все благополучно. Я буду … молиться за вас.

Де Эспиноса, забыв, что недавно призвал себя сосредоточиться на собственных неурядицах, ощутил беспокойство:

— Куда вы едете?

Беатрис заколебалась, говорить ли ему, но решив, что в этом нет никакой тайны, ответила:

— В аббатство бенедиктинок, это в нескольких лигах к северу от Ла Романы. 

— Там находится ваш госпиталь? Тогда почему вы сказали, что пришли попрощаться?

— Мы больше не увидимся, дон Мигель. Я еду туда, чтобы стать монахиней.

— Вы?! — воскликнул пораженный де Эспиноса, — Я не заметил в вас тяги к монашеской жизни.

— И тем не менее, это так.

— Послушайте, сеньорита Сантана, далеко не редкость, когда девушка принимает постриг не по велению свыше, а по другим причинам, будь то нужда или еще какая беда. Вы молоды и хороши собой, пусть не купаетесь в роскоши, но и не живете в нищете. Что толкает вас к этому?

— Почему вы отказываете мне в душевном стремлении? — начала сердится Беатрис.

— Вы не созданы для монастыря, сеньорита Беатрис. Вы там зачахнете.

— Что известно вам о том, кто создан, а кто нет? — раздосадовано фыркнула девушка.

— Известно, — де Эспиноса говорил быстро и проникновенно, сам не понимая, почему он пытается переубедить ее. — В нашем роду и среди моего окружения не раз случалось, что женщины становились монахинями. Среди них, безусловно, были те, кто услышал в своем сердце глас Божий, или кто надеялся за стенами обители укрыться от несправедливости мира, но еще чаще этого хотела семья. А иногда юным созданиям в монашестве виделся способ убежать от самих себя и даже, прости Господи, они уходили в монастырь из-за несчастной любви. Судьба этих последних достойна особого сожаления.

— Ваши слова отдают богохульством. А я не юное создание, — Беатрис была вне себя от гнева, потому что де Эспиноса оказался слишком близок к истине.

— Даже сейчас вы не можете скрыть своей грусти, — проницательно сказал он, не отрываясь глядя в лицо девушке.

— Я должна идти. Прощайте, — она почти выбежала из комнаты, оставив де Эспиносу в глубокой задумчивости.

Он медленно поднялся из кресла, в котором сидел, и прошелся по комнате. Для него отчего-то было невозможно представать сеньориту Сантану в монашеской косынке, и не потому, что обычно богатое воображение отказалось служить ему, но все его существо вдруг воспротивилось подобному исходу. В голове мелькали смутные догадки, неоформившиеся до конца мысли. Постепенно среди всего этого сумбура возникло и стало набирать силу решение.

«Мало я натворил безумств? — насмешливо спросил он себя. — Одним больше. Почему бы и нет».