Искупление

— Пойдем, дорогая, — позвал Блад, — не будем мешать. Завтра я проведаю вас, донья Беатрис.

Он наклонил голову, и дон Мигель ответил учтивым поклоном.

— Сеньора де Эспиноса, — Мерседес протянула ей маленький сверток. 

Беатрис жадно вгляделась в лицо сына. Ребенок зачмокал в поисках груди, и служанка озабоченно спросила:

— Где же нам найти кормилицу на корабле? 

— Я сама буду кормить его, — заявила Беатрис, заставив Мерседес неодобрительно поджать губы.

Дон Мигель опустился на колени возле кровати и прижался лбом к руке жены:

— Я был в шаге от того, чтобы позволить тебе умереть, — он поднял голову, взглянул ей в глаза: — Сердце мое, прости меня…

— Мне не за что прощать тебя, Мигель, — во взгляде Беатрис была нежность. — Лучше скажи, как будут звать нашего сына?

Де Эспиноса догадался, что будучи без чувств, она не слышала его слов, и прошептал, целуя ее губы:

— Мы назовем его Диего… Он точно вернулся ко мне…

Беатрис никогда не расспрашивала мужа о гибели его брата, но встреча двух врагов, сказанные еще в Ла Романе слова Лусии о женщине, то ли гостье, то ли пленнице на его корабле, ее собственные недавние ощущения, когда она увидела их всех вместе — все это будто приоткрывало завесу над какой-то мрачной тайной. Но в эту минуту ее глаза смыкались от неимоверной усталости, рядом с собой она чувствовала маленькое тельце сына, и поэтому молодая женщина решила, что пока ей следует оставить все тайны в покое…

23. Вместо эпилога

… Мерседес смирилась с желанием своей госпожи самой кормить сына и показала Беатрис, как прикладывать ребенка к груди. В первый день из сосков выступило лишь несколько густых капель, и Диего недовольно хныкал, но ночью груди начало покалывать от подступающего молока, и на следующее утро новорожденный жадно зачмокал, утоляя свой голод. Беатрис беспокоило другое — уже третий день ее лихорадило, и она опасалась, что молоко перегорит или превратится в яд. 

К счастью, ровный попутный ветер наполнил наконец-то паруса галеона, и через открытые окна овевал ее разгоряченное лицо, принося небольшое, но облегчение. Странный врач, мистер Блад — или дон Педро, как его именовал ее муж, зашел проведать Беатрис, и ей показалось, что он несколько встревожен. Однако на ее вопрос он ответил, что пока ничего нельзя сказать, надо подождать пару дней. Он оставил для нее какие-то загадочные тинктуры — и Беатрис, несмотря на весь свой опыт, не могла понять что же входит в их состав. Мерседес, как обычно, поджимала губы и говорила, что во всем виновато молоко. Однако сегодня Беатрис чувствовала себя лучше, хотя тело до сих пор казалось изломанным. Она не помнила, чтобы после рождения Изабеллы так долго не могла справиться со слабостью. Хорошо, у дочери есть подружка: девочка, убедившись, что ей снова можно входить к матери и пользуясь тем, что взрослым было не до нее, все дни проводила с Эмили Блад…  

Диего заснул у ее груди. Мерседес, возившаяся в смежной каюте возле сооруженной корабельным плотником колыбели, подошла, чтобы забрать у госпожи ребенка. Беатрис в изнеможении откинулась на подушки. Она задремала, а проснулась от легкого прикосновения к руке: муж сидел рядом. 

— Как ты, Беатрис?

— Лучше… кажется.

— Этот пират… — он поморщился, как будто досадуя на невольно вырвавшиеся слова, — дон Педро сказал мне, что и в самом деле есть улучшение. 

— Все уже позади, Мигель.

Он помолчал, а потом пробормотал: 

— Судьба странно играет всеми нами…

«Пират? Верно, Мигель же называл его капитаном. Тогда они могли сталкиваться и прежде, в бою… Но почему пират, разве мистер Блад похож на пирата? Донья Арабелла говорила, что они жили на Ямайке, и ее супруг был губернатором острова… И врач к тому же… А ведь Мигель любил его жену. А она? Я видела, как она смотрит на своего мужа. Как же все это было возможно?»

Хоть Беатрис и дала себе слово не думать о том, что могло связывать английского губернатора, его жену и адмирала Испании, покрытый мраком эпизод жизни мужа не выходил у нее из головы. Ей не верилось в полное и бесповоротное примирение, свидетельницей которого она стала — несмотря на то, что Мигель сам позвал дона Педро, их вражда оставалась здесь, рядом, незримой тенью накрывая всех, включая и донью Арабеллу, и — саму Беатрис.

Ее размышление были прерваны плачем проголодавшегося Диего. Мерседес поднесла младенца к молодой женщине, и тот требовательно обхватил губами сосок. Муж с непривычно ласковым выражением на лице смотрел, как насыщается их сын.

— Он вырастет сильным и смелым мужчиной, ведь ему еще при рождении выпали непростые испытания, — де Эспиноса обвил плечи жены рукой и уткнулся лицом в ее волосы: — Я сожалею о твоих муках, Беатрис. И — спасибо за то, что подарила мне эту радость…