Испытатель

Светофор на Северном проспекте словно залип. Андрею пришлось ждать почти минуту, чтобы поток машин остановился. Тихий ясный день в преддверии осени, деликатно напоминавшей о себе прозрачным до белизны небом, разленил, размягчил Добрикова. Можно было поймать маршрутку и домчать с ветерком до Политехнической, но Андрею отчаянно захотелось пройтись пешком. Он пересёк проезжую часть и свернул на дорожку вдоль парка, с наслаждением вдыхая запах влажной листвы.

Довольно скоро следователь поравнялся с парочкой влюблённых. Молодые люди тесно прижимались друг к другу, словно отмечали последний день перед вынужденным расставанием на несколько лет. Андрей не мог видеть их лиц, но по стройным крепким телам, по отличной осанке и ухоженным волосам обоих догадывался о красоте парня и девушки. Добриков сбавил шаг, чтобы полюбоваться тем, что вечно ускользало из его собственной жизни — любовью и нежностью. Он бесшумно крался за парой, пока солнечный луч, отзеркаленный от стекла проезжающего мимо автомобиля, не рассыпался радужными брызгами на блестящих девичьих туфельках. Отблеск приковал взгляд Андрея к голубым лодочкам и заставил насторожиться. Слишком много лака, подумал он, слишком много нарядной обуви. Добриков успокоил бы себя, прошёл бы мимо — лакированный туфли украшали ножки девушки, не парня — но взор непроизвольно переключился на сумку, что нёс молодой человек, и Андрей, увеличивший было шаг, притормозил. Сумка шевелилась. И еле заметные шевеления не совпадали по ритму с обычным покачиванием руки, несущей её.

Дорожный кофр выдавал во владельце если не пижона, то любителя экзотических путешествий. Кожа рептилии, кажется, питона, выглядела дорого и очень необычно. Её ромбический рисунок светло-коричневых тонов выверенно гармонировал с бежевой сорочкой кавалера, и — вспучивался время от времени то с одного, то с другого бока. А туфельки искрились и сверкали. На шпильках — в парк? И парень — широкоплечий шатен спортивного сложения. Неясные, смутные подозрения, зашевелившиеся в душе Добрикова, заставили приотстать, опустить голову и вместе с парочкой свернуть с гравийной дорожки на затенённую тропу, изрезанную выступающими корнями сосен и почти невидимую среди кустов дикой малины и папоротника.

— Ты так дрожишь, — обеспокоенно произнесла Лина. — Лучше нам выбраться на солнце, ты замёрз. Ты какой-то не такой сегодня. Как будто спишь.

— Все люди спят, но умирая, проснутся, — процитировал я сквозь зубы. — Скажи, ты хочешь проснуться?

— А я не сплю, — захлопала глазами подруга. В красивой головке её никогда бы не смогла поселиться мысль о сне — о настоящем сне, в котором мы все пребываем до поры до времени. О сне, выход из которого я ищу через мои испытания.

— Тогда что ты думаешь о пяти мутных ручьях и чистом глубоком источнике? — снова спросил я.

— Почему пяти? Нам снова прыгать через ручей?

Дренажную канаву, преградившую нам путь в самое сердце леса, Лина храбро преодолела на моих руках, взвизгнув всего разочек, когда я с разбегу взмыл над грязноватой водицей. Хватил ли подруге храбрости пройти со мной отведывание? Хватит ли сил, чтобы до конца досмотреть кошмарный спектакль, в котором я буду единственным актёром, а она — единственным зрителем?

Я ласково поправил рыжую прядку над виском девушки. В сердце моём неожиданно разлилась уверенность, что в присутствии Лины я обязательно постигну главный замысел, и мой чистый источник наконец-то пробьётся сквозь ил пяти ручьёв.

Когда парочка сиганула через канаву, Андрей чертыхнулся. Скакать сайгаком не входило в его планы. Однако точное повторение сценария, выстраивание антуража, подобного тому, что сопутствовал недавнему случаю с повешенным, потащила следователя вослед молодым людям без сомнений и колебаний. Парень подхватил барышню в белой юбочке на руки и без видимого напряжения перемахнул на другой берег. Добриков, стараясь не спугнуть преследуемых и плюнув на комичность ситуации, на цыпочках отбежал чуть вбок, а там так же прыгнул через ручей.

Молодые люди тихо переговаривались, Андрей, мягко ступая, пошёл на их голоса. У крохотного пятачка, свободного от цепкой поросли рябины, от высокой, по колено, травы он остановился. Присев на корточки за раскидистым фонтаном папоротника, Добриков на ощупь отключил сигнал мобильника и на всякий случай вытянул поясной ремень.

— Я ухожу, — решительно заявила Лина. — Мне тут не нравится. Здесь сыро и холодно. Ты… А! Поняла! Ты хочешь, чтобы мы… Чтобы прямо тут? В лесу? — Лицо её озарилось удовольствием, вызванным, как она думала, спорой сообразительностью. — Но мне нельзя… Но мы можем по-другому!…

Я молча потряс саквояж. Сумка заходила ходуном, затряслась.