Из «пыточной» истории России: дело братьев Грузиновых

Протоиерею Волошеневскому приказали сделать обвиняемому «убедительное увещевание», т. е. с распятием и Евангелием в руках, в помещении вне здания суда. Протоиерея обязали со ссылками на Священное Писание доказать обвиняемому пагубность его запирательства и после окончания «увещевания» письменным рапортом сообщить коммисии о том, как оно проходило. Не довольствуясь рапортом, высшие чины надумали лично проследить за ходом«убедительного увещевания». Для этого генералы Орлов, Кожин и Репин решили спрятаться рядом с помещением, где предполагалось провести беседу священника с Грузиновым. После окончания увещевания, генерал-адъютант Кожин планировал быстро войти в комнату и жестко потребовать от Грузинова ответа на все вопросы коммисии. То, что случилось далее можно, конечно, без преувеличения назвать одной из позорнейших позорнейшей страниц истории войска Донского. Один из высших его офицеров — войсковой атаман Орлов — «для примечания существа слов»(так сказано в деле) спрятался за дверью в церкви Воскресения Христова, а рядом с ним приникли к косяку особо доверенные генералы императорской свиты. Приведенный под конвоем в храм Евграф Осипович Грузинов более часа общался со священником, а за их беседой напряженно следили самые, пожалуй, благодарные слушатели в мире — те самые генералы, которых Александр Васильеывич Суворов с полным основанием величал«паркетными шаркунами». Они не только не устыдились самого факта подслушивания, но напротив, об организции его оставили запись в постановлениях военно-судной коммисии. В ее же материалах оказалось и другое постыдное свидетельство попрания закона: рапорт священника (т. е. лица духовного) о том, как именно протекало «увещевание» обвиняемого офицера.

Евграф Осипович Грузинов встав на колени перед аналоем со Священным Писанием утверждал, «будто высокомонаршие благодеяния принадлежат ему по заслугам», доказывал, что донские казаки вечной присягой Императору Всероссийскому не обязаны, но лишь при поступлении на службу принимают присягу временную, а потому он, находясь в отставке, подданным Императора Павла Первого не является. Все доводы протоиерея Волошеневского, по словам его рапорта «Евграф опровергает и ни малейшей перемены в его ожесточении не оказывает». Особенно Грузинову повредили исторические ссылки на Ермака Тимофеевича и иных легендарных донских казаков, действовавших, зачастую совершенно независимо от московских царей. Протоиерей расценил такого рода исторические экскурсы как призыв к устранению верховной власти. Рапорт Волошеневского богато пересыпан эпитетами, типа, «дерзкие выражения», «отвратительные слова», «ужас по его замыслам», «неистовые слова», «говорил громко и дерзко» и т. п. В самом конце своего любопытного опуса Волошеневский сравнил Грузинова с«злобной тварью». Может показаться удивительным, но лексика священника из Черкасска весьма напоминала филологические изыски генпрокурора сталинской эпохи Вышинского.

Следственное дело Евграфа Осиповича Грузинова обогатилось беспримерными в своем роде рапортами как протоиерея, спровоцировавшего с обвиняемым полемику, так и подслушивавших у двери генералов. После того, как священник более часа раздражал обвиняемого спором, в дело вступил генерал Кожин. Можно сказать, выскочил, как черт из табакерки. Разговор Кожина с Грузиновым продолжалася более двух часов. Обстановка храма подействовала на обвиняемого раскрепощающе: он выражался более свободно, нежели прежде, полагая, очевидно, что отсутствие секретаря не позволит обернуть сказанное против него. Генерал и отставной полковник, знакомые еще по службе в Гатчине, вступили в весьма напряженный спор об истории и политике Российской Империи вообще и на Дону в частности. В своем рапорте Кожин назвал эту полемику «фамильярными разговорами». И в конце-концов, генерал добился того, что Грузинов неосторожно проговорился и назвал фамилию человека, осведомленного о его образе мыслей. «Потом разгорячившись от моих умышленных похвал (Грузинов — прим. murder's site) сказал, что к нему многие ходили, коих он, однако же, не помнит, кроме названного им дяди Катламина, коему он, Грузинов, много нес и подчивал водкой», — так написал в своем рапорте свитский генерал Кожин. Дело было сделано! Из уст обвиняемого удалось вырвать фамилию человека, которому, для начала, можно было бы вменить в вину хотя бы недонесение о порочном образе мыслей. На третий день следствие, наконец, стронулось с мертвой точки.