Избранник

— Помни, дитя мое, ты — орудие Асхи, а тело — твое орудие. Храни его, обращайся с ним достойно, и оно еще долго прослужит тебе. Видела ли ты, что становится с теми, кто пренебрегает этим правилом? Мы не можем осуждать тех, кто был восстановлен по смерти не сразу и еще не умеет привести себя в должный вид или пострадал от злого умысла, но ты их и не видишь, ибо чаще всего она прячут несовершенный облик и не выходят из домов своих. Но есть и другие, называющие себя некромантами. Обладающие великой силой, способные за час поднять целое кладбище, удерживать в узде сонмы своевольных духов, они пренебрегают даже тем, чтобы собственное тело содержать в порядке, своевременно устранять полученные увечья и избегать новых, принимать необходимые снадобья или проводить надлежащие ритуалы. Более того, покрытые ранами, в нечистоте, снедаемые разложением, они осмеливаются странствовать в чужих землях; не скрывая изуродованных лиц, являются в города, пугая жителей и вызывая в них отвращение ко всем нам и предубеждение против нашего благородного искусства. Неудивительно, что считают, будто мы все сплошь гниющие зомби, и иначе как нежитью нас не зовут.

Кивнула ученица моя.

— Не уподобляйся им, девочка. Следи за собой, и вечно останешься юной и прекрасной.

После этих слов Орнелла вдруг посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взоре было почтение, внимание и еще нечто острое, жадное, чему я не осмелился дать толкования, потому просто сказал:

— Теперь приляг, дитя мое. Тебе необходимо отдохнуть, а я послежу за тобой. Несколько часов нужно внимательно наблюдать за твоим состоянием.

Она покорно расположилась на лежанке, натянув до подбородка покрывало, а я, переодевшись за ширмою и усевшись на своем ложе, начал разбирать свитки, спасенные из взятого накануне замка, тщательно оберегая их от воды, все еще капавшей с моих волос. Найдя эти великие сокровища, я поразился тому, в сколь непотребном виде они были и в каком состоянии содержалась библиотека, и потрясенно подумал о том, как много жемчужин мудрости погубили ненавидящие науку демоны. Наверняка то, что удалось мне собрать, изначально было лишь крупицей в великих закромах, а теперь это все, что осталось. Я аккуратно развернул бесценные писания и занялся их сортировкой. Поглядывая изредка на Орнеллу, я видел, что она смотрит в одну точку с выражением, которого не мог я понять. Нечто угнетало девочку, она постоянно была чем-то поглощена, и я решился спросить:

— Предательство лорда Эрика все еще сильно тяготит тебя, дитя мое?

И услышал неожиданный ответ:

— И да, и нет, учитель.

Я отложил свитки в сторону — понял, что настало время поговорить:

— Что ты подразумеваешь, Орнелла?

Поднялась дева моя, села и взглянула мне в лицо:

— Конечно, господин, я не смогу забыть, что так вышло, но Асха все обращает на пользу. Только теперь я поняла, как важно отличать существенное от несущественного и тем спасаться от лжи и страдания. Когда меня изгнали, судьба избавила меня от ненавидящих. Устранив ложного наставника, она подарила мне истинного учителя. Показав мне подлинную сущность того, кого я считала любящим другом, Великая Мать дала мне… многое другое. Могу ли я жаловаться на такую милость?

— Желаешь ли ты, чтобы я покарал его? Он заслужил суровое наказание.

Дитя покачало головой и опустило глаза — нет.

— Тогда скажи, Орнелла, что тревожит тебя, могу ли я помочь тебе? О чем ты так молишь Асху? Почему не желаешь открыться?

Орнелла взглянула на меня снова — взор ее опять был странен — и ответила:

— Я боюсь, господин мой, недолго мне быть вашей ученицей. Больше всего я опасаюсь, что вы разгневаетесь. Мне не перенести этого. Куда я пойду, если вы меня изгоните? Как смогу жить потом?

Я обдумал ее слова — и, казалось, понял источник ее тревог. Она боялась меня, не верила мне, думала, что начну осуждать за душевное смятение. Родные и приближенные, негодяй Джованни, мерзавец Эрик — все те, кому она доверилась, предали ее без пощады. От меня она уже не могла ждать ничего иного, полагала, что я свысока посмотрю на ее скорбь и отошлю прочь. Куда бы отправилась она, одинокая, без дома, без цели и смысла нежизни, без наставника, без единого друга, где скиталась бы целую вечность до окончательной смерти своей, кою уж точно после того поторопила бы? И я ответил ей так:

— Не бойся меня, Орнелла. Я наставник тебе, а не судья, но чему смогу я научить тебя, если ты мне не веришь? Я не принуждаю тебя говорить, если ты не готова, но знай: сказать ты можешь все, что пожелаешь. Я слишком давно живу и слишком многое видел, чтобы ты могла меня поразить. Приходи ко мне в любое время, говори и спрашивай, о чем захочешь, я буду рад помочь тебе в любой трудности, утешить тебя в любой боли и наставить в любой науке. Успокойся, дитя мое, отдохни и ни о чем не думай сейчас.