Jolt

— Ты что творишь, извращенец! — заорал инженер, когда немного опомнился от собственного удара. Костяшки на его руке заболели, и это было новостью.

Кобальт даже не шелохнулся.

— Я бы спросил у тебя то же самое, но ты со мной не разговариваешь, — подбоченившись, процедил Энджи и рванул ширинку, ломая молнию. Питер, может быть, еще сомневался, но Инститорис, не спрашивая, засунул его лапы себе в штаны, сполз со стола и раскинулся в его объятьях. Побагровевшему Хэллу оставалось увидеть только волнующе мокрый поцелуй этой тесно сплетенной парочки, чтобы взорваться, но они чуть-чуть не успели.

Забытый всеми серафим выбрался из своего угла, подошел к столу и взял нож. Движениями Дезерэтт напоминал лунатика, но стальные глаза вполне приобрели осмысленность — он знал, что делал. Ни на кого не обращая внимания, он завел руки за спину, левой схватил одно свое крыло, а правой…

— Нет! С ума сошел! — Питер сбросил с себя Ангела прямо на красного от злости инженера и точным ударом с ноги выбил из ладони серафима нож. Потом свалил его на пол, сводя к нулю возможность бегства. Его торопливый шепот на ухо безучастному Дэзу никто не услышал: — Очнись! Приди в себя! Самоубийством ты отнимешь у Кси свою бесценную заботу и поддержку. Не как его любовника, как ангела-хранителя заклинаю тебя. У меня есть этот маленький шанс спасти вас всех, твоя попытка подтвердила его оправданность, но только с твоей помощью я осуществлю де…

— Поздно, — возразил серафим сухими губами. — Срок, названный в пари, истекает сегодня вечером, в полночь Ксавьер очнется для обряда.

— Этим красивым словом ты называешь изнасилование?

Дезерэтт медленно покачнул головой из стороны в сторону.

— Отпусти меня. Я должен уйти.

— Смерть не избавит тебя от боли, шестикрылый!

— На десять дней. Меня накроет забвение. Я перестану ощущать. Я перестану помнить.

— Зато Ксавьер будет ощущать и помнить. Всё, на что ты его обрек. Чудная у тебя любовь к нему! Нежная… беззаветная…

— Ты ничего не знаешь! Презренный смертный червь! Не знаешь, как адски больно любить его, единственного… на котором запрет. Кто не принадлежит тебе — и никогда не будет.

— Может, и не знаю… может, и запрещено… Габриэля это не колышет! А твоя презренная гордость не позволила нарушить пари и помешать ему совершить преступление!

— Идиот! Я не могу даже слова сказать кривого, иначе он явится в открытую и всадит в мою детку член! И ничто ему не помешает сделать это!

— Я помешаю! Только помоги мне…

Два взгляда скрестились — непримиримый стальной и умоляющий зеленый. Совершенно разные, но каждый доверху заполненный болью, носившей одно имя. Дезерэтт не выдержал первым и скосил глаза.

— Слезь с меня, — в его голосе послышалось явное отвращение. Питер мысленно пожал плечами и подчинился. В этом маленьком поединке он все-таки одержал верх.

Широко разворачивая крылья, серафим с высокомерным видом встал напротив него и демонстративно закурил. Кобальт вынужден был признать, что этот красноволосый гордец весьма и весьма хорош собой… и что добиться его расположения будет нереально сложным делом. Ведь то, что он собрался просить у Дезерэтта…

— Как давно?

— Весь год, — выдавил Дэз, плотно закрывая глаза.

— Когда ты понял?

— Сразу. От меня он и не думал ничего скрывать. Мы всегда и во всем соперничали.

— Почему ты никогда не представлял его Инститорисам?

— Он грязнокровка и позор нашей семьи. Первенец… просто ужасная родословная, ведущая к бесам Нижнего ада. Прошу, не допытывай детальнее. Если бы не Аннске, я убил бы Габриэля в тот день, когда научился держать в руках оружие.

— Аннске — это?

— Брат. Из нас троих я средний, а он — младший. Аннске — херувим, главнокомандующий небесной армией Христа. Он не отрекался от Света и не пал… в отличие от меня. Я люблю его настолько, насколько ненавижу Габриэля.

— Почему Габи поставили хранителем Ману?

— Вот этого я не знаю. Я точно так же не знаю, почему меня избрали охранять Ксавьера. И не знаю, проклинать или благословлять тот день. Я навлек на малыша столько несчастий своей больной страстью…

— Винить мы пока никого ни в чем не будем, договорились? Дезерэтт… сделаешь ли ты для Кси все, что я ни прикажу, если я даю тебе слово, что это спасет его и вернет то, что было отнято по вашему пари? Это будут очень неприятные и противные тебе вещи.

— Сделаю.

— Тогда — осталось немного. Появляется ли Габриэль на земле в своем истинном обличье, как ты? Появлялся ли хоть раз?

— Нет. Он застрял в астрале до сегодняшней ночи, чтобы его никто не видел. И в полночь придет тоже в облике человека.

— Что может заставить серафима показать истинное лицо и тело? И крылья?

— Потеря контроля над собой, очень сильные и глубокие эмоции. Такой мощный поток чувств, который, едва нахлынув, сразу захлестнет с головой.

Соединение последних разрозненных кусков головоломки у Питера заняло еще несколько секунд и замедленных ударов сердца. Он подошел и осторожно провел пальцами по верхним, самым тонким и самым сильным крыльям Дезерэтта. Потом тихонько спросил: