Jolt

— Ангел? — неуверенно вопросил он, и в глазах его отразился свет обручального кольца — мягкий, меланхоличный, чистейший изумрудный… и чрезвычайно несчастный. — Ангел… что со мной было? — Когда брызнули слезы, глаза наполнились горечью и приобрели свой первичный несравненный оттенок — насыщенного крепким абсентом драгоценного камня.

— Что было, еще не прошло, — грустно произнес Ангел и запечатлел на его белых губах легкий сладкий поцелуй. — Этот дом — твоя память. Враг, сделавший в нем зло, уничтожил все, что было тебе дорого. Твои мысли, твои воспоминания…

— Они связаны с тобой и только с тобой! — Кси всхлипнул и вжался крепче в объятья мужа. — Как же долго тебя не было… Время серой резиной тянулось тоскливо и нескончаемо. Жизнь шла по кругу, душимая одиночеством. Почему ты ушел? Я думал, ты забыл, покинул меня.

— Я сказал тебе, что вырываюсь из замкнутого круга земли на дикий простор к звездам: вдохнуть свободу, окраситься ее цветом, стать ее вкусом… Но я солгал. Я спасался бегством от того, кто едва не пленил мой разум. Я не знал его целей, его силы и его злобы. Но я нашел ответы там, куда улетал. Я вернулся с лекарством. Сейчас… я оставлю тебя в последний раз.

— Ангел!

— Не бойся, малыш. Я всего лишь сон, прокравшийся в твою голову без спросу. За меня, как за нить, ухватился твой врач, из меня он воссоздает облик твоего старого «я». Смотри, твой дом преображается.

— Но из твоих глаз все еще течет кровь…

— Она высохнет, когда ты вспомнишь абсолютно все.

— Она… эта нить?

— Кровью смоет грязь последних месяцев, ты просто проснешься прежним. И не будешь знать, что видел сон. Как жертва… забыть одно ради всего остального.

— Забыть, что ты мне снился?! Я не хочу…

— Ничего плохого не было. Значит, и ничего хорошего тоже. Если стирать, то стирается все.

— Но когда проснусь, я найду тебя рядом?

— Мне пора, отпусти меня.

— Не могу. Я боюсь потерять себя опять, если ты уйдешь.

— Но я должен!

— Подари мне ложь на прощание, тогда отпущу.

— Я буду… рядом.

Воздух посвежел. Сквозь неожиданно прорезавшиеся окна лился солнечный свет, озарял роскошную комнату — холл, похожий на королевскую приемную, от которого вглубь дома уводила широчайшая лестница черного мрамора. Над ней висел единственный портрет.

Лепестки синевато-розовых роз, сдуваемые Ангелом с этой картины, кружились и падали в золотистые волосы, оттеняя их шелк — на полу у мраморных ступеней, свернувшись в клубочек, лежал Ксавьер и плакал.

XXXII — брат

Дезерэтт тяжело стукнулся лбом об поверхность зеркала и приоткрыл глаза.

— Выходи, — нехотя произнес он. — Разговор есть.

— Что-то ты неважно выглядишь, — насмешливо заметил голос несуществующего отражения. — Я могу и попозже прийти.

— Сделай мне одолжение и замри на месте, — серафим зло скривил рот.

— Без тебя уж как-нибудь решу, что мне делать, а что нет, — огрызнулся Габриэль, однако его голос зазвучал громче и отчетливее. — Выкладывай, какого хрена так не вовремя притащился, пока меня не стошнило от твоей кислой физиономии.

— Я знаю, что через два часа срок пари истекает и я вынужден буду покинуть Гонолулу и не возвращаться сюда, иначе как по приказу нашего начальства. И я подумал…

— Быстрее рожай!

— Я тебе подарок приготовить решил на прощание. Только для того, чтобы забрать его, я вынужден пригласить тебя в физическую реальность.

Дэз грациозно отошел в сторону. На полу напротив зеркала лежал обнаженный Демон и, в отличие от шестикрылого, действительно неважно выглядел. Туго скрученные какими-то разноцветными веревками руки были жестоко заломлены назад и неестественно вывернуты… Похоже, обе кисти его рук были сломаны. На груди красовалась надпись, выжженная огнем или кислотой (а скорее всего — и тем, и другим), но от сильного воспаления и опухоли прочесть ее было нельзя. От тела тянулась цепочка кровавых лужиц, упиравшаяся в ступни: кто-то длинным шурупом прикрутил их друг к другу, насквозь пробив лодыжки, и кровь сочилась из двойной раны. Венцом истязаний был принудительный пирсинг лимфоузлов на локтях и коленях, а также прошивание грубыми шерстяными нитками вены, тянувшейся от таза вверх… и вниз. Лицо Инститориса обезображено не было… возможно, для того чтобы показать, что он еще дышит.

— Но ты можешь и не принимать подарок, — невозмутимо продолжил Дезерэтт, — я тогда себе оставлю, он мне очень нравится. Я просто хотел отблагодарить тебя за длительное воздержание от сексуальных посягательств на Кси.

— Молчание! — из зеркала выступил тщедушный человечек в твидовом костюме, с белыми, как снег, волосами, и глянул на серафима колючими глазами нездорового желтоватого оттенка. — Я должен сам это потрогать и убедиться, что не сплю.