Jolt

Лезвие рассекло воздух, оставляя тончайшую полосу пустоты в пространстве, и вонзилось под ребра серафима. Габриэль дернулся в конвульсии, пригибаясь серебряной головой к полу. Изо рта, раскрытого в немом вопле, уже брызгала кровь, но у основания крыльев образовалась пока только рваная белая рана.

— Викки, помоги мне.

Легко пропустив между пальцев гладкий металл, подхваченный близнецом, Элф голыми руками влез в разодранные лопатки, сминая позвоночник, и нащупал килевую кость. Шесть отростков, уже неустойчиво крепившихся к ней, угрожающе затрепыхались над головой. Вэльккэмери, пугаясь, неловко занес тяжелый меч в сторону. Но его изменившийся близнец, белокурый мальчик из преисподней, сверкнув льдистой тьмой из-под ресниц, толкнул Габриэля под клинок, и отрубленные крылья грузно обрушились на землю.

XXXVIII — крушение

Появилось холодновато-отстраненное ощущение, что все мы — персонажи чьего-то затянувшегося кошмара. Даже не кошмара… Мы вовлечены в одну болезнь, нас заразили одинаковые вирусы, атаковавшие мозг, и все, что случилось — продукт нашего коллективного сумасшествия. Возможно ли, что все мы сейчас рядком, как сельди, лежим в смирительных рубашках на мягком полу палаты для буйных шизофреников? и наши туго спеленатые руки судорожно дрожат, а подбородки заливает слюна? Я не знаю.

Меня на автомате принесло в спальню вместе с остальными, я не хочу смотреть на распростертые посреди хаоса останки Габриэля, но не могу отвернуться. Хэлл священнодействует над мертвым Кси, его монотонный голос (это древние заклинания? черная магия? перечисление ингредиентов живой воды? химическая формула? или бессвязный бред?) звучит в полной тишине.

На полу недалеко от побежденного серафима лежит Демон… похожий на разбитую статуэтку: его тело покрылось сетью трещин разрушенной героином кровеносной системы. И я наблюдаю еще один ритуал, он не похож ни на что, увиденное раньше… С пальцев Ангела на близнеца падают светящиеся капли (что это?) и кругами расходятся под синей кожей, проникая в опустевшие тоннели кроветрафика. Лицо Юлиуса перекошено болью. Похоже, в его венах встретились две армии — яда-наркотика и противоядия, и мне со своей скромной сущностью человека не постичь и не представить, что он сейчас чувствует.

Я отвожу от него взгляд с облегчением и останавливаюсь на лице Энджи: оно подсвечено изнутри чем-то невыразимо теплым и ласковым, но щедро приправлено скорбью. Я знаю, как он изнурен, знаю, что он едва держится на ногах, но подходить к нему запрещено, в уголках его рта засели непримиримые складки. Моего пристального внимания он не видит, он исцеляет брата, но его несравненные сапфировые глаза устремлены на сына… на Элфа.

Своенравная маленькая копия Ангела стоит в центре спальни с редким выражением полного довольства на нежной мордочке. Он с ног до головы облит кровью Габриэля, он всласть ею напился из одной большой раны, разверзшейся на спине между лопаток серафима, и… похоже, выпил бы еще. Об этом красноречиво сообщил оскал его острых зубок. В своем кровожадном удовлетворении из всех Инститорисов он больше всего напоминает мне наследника адской империи. Не ему ли дедушка Люцифер в назначенный срок поручит командование Апокалипсисом?

Я прикрываю воспаленные веки. Моя роль закончена, я сделал всё, что мог. Воскреснет ли Ксавьер, придет ли в себя Ману, вернется ли Хэлл к спокойной лабораторной работе… и будет ли жизнь этой необычной семьи прежней? Мне неоткуда знать. Но сам я прежним никогда не стану. Я больше не детектив. Не киллер. Не Кобальт. Я снова просто Питер. И струны внутри вибрируют, прося выплеснуть всё пережитое в музыке.

Я смыкаю веки крепче. Мою шею обвивает краснокрылый отступник — Дезерэтт, Не Умеющий Плакать, Дезерэтт, Продавший Верность и Растоптавший Гордость, Дезерэтт, Проклявший Свою Жизнь… В кармане моей рубашки лежит шкатулка. В ней — его сердце, вырезанное ради Ксавьера по сценарию спасения. Сердце серафима… ни предсердий, ни желудочков… «Не расчленяй единое», — сказал мне падший ангел. Сердце не бьется, но все-таки живет… питаемое любовью или просто сшитое любовью из обрывков счастья Кси.

— Лапочка, порадуй старика, — жалостливо бормотал Хэлл, поглаживая впалые щеки перевертыша. — Я так люблю, когда ты встряхиваешь своей белокурой шевелюрой и смеешься сальным шуточкам Ангела… Когда ты стеснительно вкладываешь свою ладонь в его, и вы вместе встречаете патрульных. Когда ты съезжаешь по перилам бесконечных лестниц хайер-билдинга, крича от восторга, а Анджело ловит тебя на нулевом этаже. Когда он крадет тебя с рабочего места и запирается с тобой наедине в кабинете президента, и вы… и вы занимаетесь глупостями, за которые ты потом краснел, а Эндж — никогда…