Jolt

— Его Адское Высочество, Принц Люцифер-Алекс наградил тебя этим сомнительным даром. Не строю тебе радужных иллюзий — бессмертие не для людей. Пройдет всего пару сотен лет, и ты сойдешь с ума от одиночества. Если только…

— Если только?

— Если Всевышний не пожелает вернуть свою Тьму в дряхлеющий подлунный мирок. А пока… наместником этой Тьмы здесь буду я, — Элф тяжко вздохнул. — Таким, как Демон, мне не стать вовек, я и пробовать не собираюсь. Но если ты попросишь отпустить меня…

— Нет. Я выбираю одиночество.

Асмодей с сомнением склонил голову набок.

— Питер, ты вправе требовать, а не просить.

— Нет! Когда-то… кажется, уже вечность назад… Ксавьер не захотел отдать себя подделке под мечту. Она замешана на ненависти, крови, килограммах ЛСД, героина и другой химии. Но он не променял бы ее ни на что. И я… тоже… Я не могу. Простите… — он осторожно усадил Викки в свое кресло и выбежал прочь.

Эпилог

Он блевал белой слизью на идеально подстриженный газон. Бассейн с шампанским мерцал всего в нескольких метрах, от паров алкоголя мутило еще больше, мутило от безысходности, мутило от тоски. Мутило от всех запахов, спрессованных в одном месте, в адском доме, где всё в одночасье стало таким любимым и таким невыносимым. Тошнотворный привкус несчастья, застрявший в горле, его личная, сугубо личная горесть, он не поделит ее ни с кем, он больше не может, его душа сейчас вылетит вместе с желудком, в отчаянии вывернувшимся наизнанку. Он терпел до последнего, крепился при детях, просто не смел подать виду…

… что он избит, искалечен, не осталось внутри живого места, все естество — сплошной исчерна-кровавый синяк. Его били недолго. Два взмаха молотом — и череп раскалывается, а в стекленеющих глазах умирает небо. Умирает зелень… неяркая, но прозрачная… У меня не зеленые глаза, малыш. Не были. И больше не будут.

Тьма… Господи, будь проклят! Будь проклят за чудо, которое сотворил для меня — и отнял. Ты все стер! Уничтожил во мне! Самое важное! Почему я не могу вспомнить…

— Потому что боишься.

Угрюмый взгляд инженера сверлил траву.

— Хэлл, прошу тебя, уйди.

— Питер, ты готов в штаны наделать от этого страха. Из-за него ты уже распрощался с мечтой. А Кси не боялся. Он убил свой ужас… вместе с робостью и жгучим стыдом… в ночь, когда Ангела изнасиловала твоя распрекрасная Тьма.

— Что… что ты такое говоришь?!

— То. То самое, что никто не любит. Ни говорить, ни слушать… ни вспоминать. Только сам Эндж способен думать об этом спокойно. Юлиус давал тебе намёк.

— О… зле, которое причинил? Но я не предполагал…

— Никто не предполагал. Но все пережили. Ничто не забыто, хранится в сердце. Он был прощён. За чудовищный грех. А ты… на тебя упала зыбкая тень… эхо этого греха. И ты готов бежать со всех ног сломя голову, мчаться отсюда, словно преследуемый бешеными псами, ты поставил заслон, внутренний барьер, отгородился от нескольких минут лживого удовольствия, которое получил из тела Тьмы. Ты лицемерил сам перед собой. А потом просто вышвырнул из памяти, изо всех сил пытаясь изгнать из себя знание. Горькое и раздирающее. От красоты его больно до смерти. От совершенства… холодного и беспощадного. Бездушного. Какое наслаждение ты надеялся получить? Тебя согнуло и покалечило его страданием… неописуемым ни одним чувством. Откуда им было взяться? Ему неведомы чувства, он терзаем без них. Так не страдали даже боги. Так не страдал никто. И не было ни удовлетворения, ни успокоения. Он опустошил тебя. Ведь ты не Анджело… способный дарить любовь в царстве всепожирающей ненависти. Способный жить его болью… едкой кислотой, его ядом. Менестрель, ты заглянул в святая святых Тьмы… и насмерть перепуганный, выскочил вон. А он тебе доверился. Заеденный тоской по Энджи, он захотел поделиться… возможно, в безумной надежде, что ты поймешь. Но ты не понял. Ваш секс был гнусной ошибкой, о которой ты ровным счетом ничего не помнил… и не вспомнишь. Это я обещаю.

— Но…

Солнечный Мальчик подал маленькую надушенную салфетку, и Кобальт беспомощно прижал ее ко рту.