К Закату от Русколани — Царь венетам

С детства обладавший склонностью к сочинительству песен и цепким умом, Вальгаст должен был стать жрецом Небесного Господина, почитавшегося к Закату от Русколани с тех пор, как воины Хейда разрушили капища древних Богов и убили старейшин и магов. Надобно добавить, что повелитель вампиров ввел для подвластных народов общую религию, почитавшую за добродетель страдание и покорность господам (т. е. захватчикам) и обещавшую посмертное воздаяние в виде волшебного сада, полного всех мыслимых наслаждений. Судьей, которому и предстояло разделить людей на достойных войти туда и всех прочих, и был Небесный Господин, или Творец, т. к. якобы именно он, согласно новому вероучению, создал мир. Почему мир был создан именно таким, нельзя ли что — то изменить, да и вовсе — так ли все на самом деле — особенно никто не распрашивал, так-как за спиною учащих смирению жрецов маячили пыточные застенки, окровавленные копья и пламя костров. Вера в Небесного Господина и его Сад Счастья все перевернула с ног на голову: уродство почиталось выше красоты, слабость — выше силы, нищета — выше богатства, глупость — выше знания, одним словом — чем менее счастлив был человек при жизни, тем больше шансов было у него насладиться после смерти. Некоторые фанатики новой веры порывались было объявить пороком любовь и деторождение, но тут уж возмутился сам Хейд: рабы были ему необходимы. Другое дело, для удержания в узде этих рабов требовались красноречивые и искренне преданные вере жрецы.

Все предвещало Вальгасту блестящую карьеру в иерархии священнослужителей. И каково же было удивление его наставника и родителей, когда в пятнадцать лет юноша начал выказывать сомнения не просто в иных положениях своей веры, но в самом существовании Небесного Господина! Более того, он начал складывать возмутительные песни о древних языческих Богах и диких предках — варварах, сражавшимся друг с другом и с войсками великого императора Хейда! Кончилось все самым обычным доносом наместнику повелителя вампиров, и несостоявшемуся жрецу пришлось спешно бежать из родного дома, хитростью заманив в сарай и заперев там стражников, явившихся за ним. Началась жизнь бродяги — барда, полная неожиданностей и приключений. Не смотря на жесткий диктат жрецов Небесного Господина и воинов императора, оставалось немало людей, в душе не смирившихся с положением рабов. Они — то и давали кров Вальгасту, делились с ним жалкой пищей неимущих, смеялись над его шутками, угрюмо подпирали щеку кулаком, слушая его бунтарские и героические песни… Постепенно слава менестреля обогнала его самого. Вальгаст стал своим для немногочисленных, но сплоченных и храбрых отрядов «вольных стрелков», уходивших в леса от поборов и непосильного труда. Баллады о павших борцах за свободу придавали сил даже тем, кто ни разу не видел самого Вальгаста! Что ждет его теперь — костер, плаха, голодная смерть в подземелье, долгие часы пыток?

Рингалл приподнял голову, чтобы получше разглядеть товарища по несчастью. Зазвенела цепь, менестрель вздрогнул и невольно бросил испуганный взгляд на варвара. Лет Вальгасту явно было не больше двадцати, большие голубые глаза и вьющиеся золотистые волосы делали его похожим на сказочного принца, вот только кровоподтеки и изорванная одежда мало гармонировали с таким обликом, дополняемым излишней худобой. Разумеется, ему было не по себе рядом с вождем пиктов, даже после нескольких дней заточения представлявшим собою гору мускулов, увенчанную гордо посаженной головой с волевым подбородком и гривой спутанных, грязных волос. Однако менестрель справился с внутренней неуверенностью, вновь прислонился спиною к стене и… запел. Голос у Вальгаста был на удивление мощным и мужественным, и хотя Рингалл не понимал слов, общее настроение было очевидно:

Я хотел бы вернуться домой…

Там цветением славны поля,

Небосвод — как во сне — голубой,

И нежнее перины земля.

Я хотел бы вернуться домой…

Я хотел бы обнять свою мать,

Самой милой, красивой, родной

Наконец — то «Люблю!» сказать.

Но в угли обратился дом,

Подожжен злодея рукой.

И со всех четырех сторон

Льются слезы страшной рекой.

Всю семью мою вырезал враг,

И меня пожелал убить,

Чтоб посеять нам в души страх

И покорность рабскую вбить.

Вот и все, что осталось мне:

Вражий взор и полет орла,

И иззубренный в сечах меч,

И земля, где зароют меня…

Последние слова менестрель сдавленно прошептал, голова его безвольно свесилась на грудь. Вальгаст заплакал. Кого ему было стыдиться? Уж не полумертвого ли варвара в противоположном углу узилища?

Время тянулось невероятно медленно, и Рингалл уж было подумал, что собрат по несчастью уснул, выбившись из сил. Однако тот неожиданно громко фыркнул, словно сдерживая смех, и хрипло сказал:

— Вот мне и посчастливилось убедиться в том, что наши господа воистину кровопийцы не только в

прямом, но и в переносном смысле! Будем же надеяться, что рано или поздно они подавятся нашей кровью.