Калека

После отряд тронулся в обратный путь. Дик наотрез отказался пересаживаться на другую лошадь и продолжал ехать на Моро, держась за Алву. Ему казалось, что от присутствия Ворона камень немного оттаивает.

Вечером, в захудалом трактире, когда Валентин не мог проглотить ни куска и то и дело посматривал за окно, Дик сидел, спокойно положив голову на руки и не притрагивался к еде.

— Ты не голоден? — обратился к нему Робер, и Дик только из вежливости покачал головой. Сидеть рядом с людьми становилось невыносимо, и он поднялся. Сделал шаг к двери, ведущей из полутёмного зала на улицу, и остановился, словно вспомнив что-то.

— Герцог Алва, — не поднимая глаз, произнёс он в благоговейной тишине. — Если вы можете сделать хоть самую малость для герцогини Мирабеллы и её дочерей, я до конца жизни буду считать себя вашим должником.

Он поклонился и пошёл к двери, одетый в рубашку и камзол с чужого плеча, в разношенных сапогах, без шпаги и даже без ножа, который так и сгинул в Лабиринте.

Валентин догнал его уже на крыльце, и они, не сговариваясь, взглянули в моросящее дождём небо, а потом — на унылый трактирный двор.

— Я хотел бы стать вашим другом, но, боюсь, не умею дружить. У меня никогда не было друзей и, наверное, уже не будет, — сказал Дик, не поворачивая головы. — Мне жаль, простите.

— Я тоже не умею, — ответил Валентин, и голос его был слишком ровным. — В этом мы похожи. А похожесть, как это ни противоречиво, зачастую ведёт к сближению.

— То есть, вы бы попытались? — уточнил Дик.

Валентин молча кивнул.

— Я не стал бы вам препятствовать, — сказал Ричард. Какая-то его часть уже тянулась к теплу и думала о будущем. — Но потом. Сейчас я слишком…

— Вы устали, это видно, — подтвердил Придд. — Простите, я не думал вас осуждать за это, вы могли не так понять, — быстро поправился он, не понимая, что Дику глубоко безразлично, осуждает его кто-либо или нет. — И я не думаю, что сам чувствовал бы себя лучше, доведись мне встретить Унда…

Дик опустил голову; воспоминание о Лите теперь виделось ему иным и словно придавливало любовью и милосердием, которых, как он знал, он не заслужил. Теперь всю жизнь он будет обязан. Литу — за то, что не убил и вернул руку, Алве — если он позаботится о матушке и сёстрах…

— Я готов, — прошептал Дик, неотрывно глядя в темноту, из которой вдруг выступил к крыльцу уже знакомый силуэт.

Было так тепло, что хотелось сорвать одежду и купаться в тёплом, почти душном воздухе. Дик прошёлся по песку, не выдержал, сбросил сапоги и сел, задрав голову и глядя наверх, в небо, на котором перемигивались ласковые звёзды. Шум моря звучал непривычно, набегающие на берег тёмные волны были похожи на невиданных горбатых зверей.

Ричард свернулся калачиком и стал смотреть на них, баюкая своё новое увечье — знание о том, что он никогда и никому не будет нужен, что он только пустая, отработанная порода, от которой нет никакого толка. Может быть, потом найдётся мастер, который поправит это, радуясь своей работе, но только не сейчас.

Яркие осенние звёзды смотрели на него из опрокинутой чаши неба, море шумело, и наконец-то Дику было тепло.