Каляка

Вадим, чуть не упав, вскакивает с кровати, плетётся на кухню и, проливая воду на грудь, жадно пьёт прямо из чайника. Лунный свет падает наискосок, оставляя половину кухни во тьме; бесформенные, лохматые, в небе клубятся тучи, тянут загребущие лапы к далёким звёздам. Линолеум противно липнет к босым ногам, в трубах периодически урчит, а в кране сипит и булькает; капли падают в раковину с громким шлепком. Вадим кашляет — долго, надсадно, сплёвывает в мойку застрявший в горле шершавый комок, открывает форточку, чтобы продышаться: сырость и студёная, хрусткая свежесть быстро приводят в чувство. Он подкладывает на дно раковины губку для мытья посуды, становится тише. Ветер за окном треплет куцые, теряющие листву деревья. Накрапывает дождь.

Вторая карточка была чёрно-красной. Мерзейший Лев Борисович, отмечая лишь ему заметные подвижки в терапии, настаивал на продолжении «экзекуции», ведь в прошлый раз он больше не вытащил из Вадима ни словечка.

— Что вы видите на рисунке?

— Каляку.

— Еще что?

— Кровь.

— Почему?

— Капли крови расплылись по бумаге.

— Что-то еще?

— Буквы.

— Какие? Что там написано?

— Каляка-маляка, злая…

— Дальше?

— Хватит, Лев Борисович! Прекратите!

Вадим оттолкнул столик с карточками, едва не опрокинув набок, глаза его сузились, щёки пылали от гнева. Выпрямившись в полный рост, он угрюмо, сверху вниз глядел на доктора. Тот вздрогнул, снял очки трясущейся рукой; похлопав по карманам, извлёк носовой платок, протёр стёкла и нацепил очки обратно.

— Извините, — пробормотал.

— Увлёкся.

Затем, кряхтя, принялся собирать рассыпавшиеся по полу таблицы. Вадим, смутившись, кинулся помогать; ползая на четвереньках среди бумаг, они ненароком столкнулись лбами и принялись хохотать как сумасшедшие.

— Простите, ради бога.

— И вы простите.

— Знаете что?

— Лев Борисович прищёлкнул пальцами.

— Помните строчки — «Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать»? Ёлочку нарисовала, козочку. А потом: «Ну, а это что такое, непонятное, чудное, с десятью ногами, с десятью рогами?» — О чём вы? — не понял Вадим.

Доктор вздохнул:

— Ну как же? «Это Бяка-Закаляка Кусачая, я сама из головы её выдумала».

— Какая еще бяка?

— Стихотворение, называется «Закаляка». Чуковского читали? Известный детский писатель. Мурочка, его младшая дочь, умерла от туберкулёза.

— Я не выдумываю, — сухо сказал Вадим.

Перед уходом, уже взявшись за ручку двери, он обернулся.

— Точно от туберкулёза? — спросил.

— Умерла. Дочь.

Лев Борисович поперхнулся и выронил стопку с карточками.

История, произошедшая в летнем лагере, донельзя впечатлила Вадика. Он носил ее в себе, переживал, маялся, а затем, не выдержав, поделился с новым приятелем Жекой, с которым задружился зимой и уже два раза влипал в переделки. Тот был на год старше и пользовался во дворе кое-каким авторитетом. Жека ухмыльнулся и, презрительно сплюнув на асфальт, сказал: детдомовские, мол, сочиняют подобную ерунду, чтобы над всякими дурачками поугорать. А вы, лошары, уши развесили.

Сам ты лошара, обиделся Вадик, смену реально закрыли. Досрочно, втыкаешь? Родакам наплели три короба чухни, часть денег вернули, те и купились. Типа «грубое нарушение санитарных требований». Фуфло! Я ж лично, блин, ситуацию наблюдал. Чё ты лыбу давишь? Игорь от меня через кровать спал, в столовке рядом сидели. Нормальный, короче, паренёк, только дерзкий. Старшаки, ну, те, кто на него наехал, видать, по правде померли. Менты и скорая от балды, по-твоему, приезжали? Нет, чё ты лыбишься-то?

— Проверим? — буднично предложил Жека.

— Пусть собака Кольку утащит, всё равно малахольный, не жалко.

— Ты чего! — испугался Вадик.

— Я так… по секрету рассказал. Не надо Кольку, никого не надо.

— Зассал, что ли? — беря на слабо, скривился Жека.

— Я-то думал, ты правильный пацан, а ты… Сыночек-ссыкуночек. Или хлюздишь, трепло?

— Сам трепло! — взвился Вадик.

— Тебе надо, ты и проверяй! Я-то при чём?

— Мне не надо, — отрезал Жека.

Колька пропал через неделю. Ну как пропал, нашли его вскоре, за гаражами — дворник да алкаш Василий из первого подъезда. Дворник вызвал милицию, начались следственные действия: труп после осмотра увезли в морг, эксперты и прокурорские изучали место происшествия, хмурые оперативники стучались в квартиры, беря показания, параллельно искали очевидцев. Огласку, конечно, пресекли на корню, намекнув, что в наше трудное время язык лучше попридержать, а не то — сами знаете…

Вот уж где было раздолье для сплетен: говорили про маньяка и разборки подростковых банд, сатанинскую секту, торчков и стаю бродячих псов. Удивительно, как несчастную любовь не приплели. Всякое говорили, не угадал никто.

Дворник отмалчивался, пуча глаза, — мол, не положено. Василий оказался уступчивее: за чекушку выдавал на гора подробности, от которых волосы вставали дыбом. Падкие до чужого горя слушатели щекотали нервы, охали, ахали и расходились, чтобы назавтра опять прильнуть к трагедии — Василию не верили, он не просыхал ни дня и путался в повествовании, городя нелепицу за нелепицей.