Герой, выдирая из себя с кровью страх, пытается победить неведомое и в то же время знакомое с детства инфернальное зло. Но чтобы победить, надо изменить себя. А это почти невозможно: прошлое цепко держит за горло – виной, ужасом.
33 мин, 3 сек 721
Однако в последний раз — не простили. В чём конкретно накосячил Игорь, с кем зацепился, осталось за кадром, но с детдомовцем поговорили по-свойски, наказав за чрезмерную борзость. Дальше, если честно, попёрла натуральная чертовщина: обычная, не бредовее прочих страшилка внезапно обернулась непредставимой бедой.
Игорёк опрометчиво пригрозил обидчикам — вот потеха! — зловещей собакой из нелепого стишка, за что его особенно крепко вздули. О драке быстро узнали, и на вечерней линейке случился разбор полётов, на котором присутствовал сам замначальника по воспитательной работе. К Игорьку подступались и так и сяк — мол, кто? почему? Тот ни в какую не признавался, твердил — упал и точка, не выдав обидчиков. Свидетелей тоже не нашлось: числиться в стукачах народ не желал. Ночь минула без происшествий, если не считать того, что утром на территорию прибыла скорая и наряд милиции, а спальный корпус номер пять изолировали, расселив воспитанников по другим корпусам. Вскоре двое подростков спешно уехали домой: родители забрали их, не дожидаясь конца смены. Так, по крайней мере, сообщили официально.
По лагерю поползли жуткие, ничем не подтверждённые слухи. Вожатые кучковались в медкорпусе, время от времени бегая в курилку; распорядок дня накрылся медным тазом, все мероприятия отменили. Игорёк расхаживал гоголем, криво улыбаясь разбитыми в лепёшку губами; палец на левой руке был зачем-то заклеен пластырем. Триумф его длился недолго — детдомовцу объявили бойкот и демонстративно сторонились, на обеде Игорь скучал за столом в гордом одиночестве. Пока он вяло ковырял макароны по-флотски и цедил компот, доброжелатели вылили ему в постель бачок с помоями и измазали дерьмом сменную обувь. В общем бардаке кто-то из старшего отряда умудрился сгонять за водкой, чтобы устроить своего рода поминки — по слухам, скорая увезла два трупа; закусь и стаканы стащили заранее. Девчонки шушукались на скамейках, около пятого корпуса на почтительном расстоянии околачивались любопытные — там якобы видели группу людей в мешковатых защитных костюмах. Обстановка накалялась.
Вечером у ворот остановился грязно-серый микроавтобус, из него вышла рыхлая, растрёпанная тётка с одутловатым лицом и узко посаженными глазами, следом семенил паренёк лет восемнадцати. Их проводили к начальнику лагеря, туда же вызвали Игорька. Жалкий, сгорбившийся он понуро брёл по дорожке, ни у кого не вызывая сочувствия.
Свет в кабинете начальника горел допоздна. Что обсуждали за плотно задёрнутыми шторами, насчёт чего договорились, откуда вообще взялась странная тётка и ее сопровождающий, какую власть они имели, осталось загадкой.
Микроавтобус уехал в кромешной темноте; вещи Игоря никто не забрал.
На следующий день июльскую смену закрыли.
Психотерапевтические сеансы не отличались разнообразием — Вадима неизменно клинило на попытках рассказать про обстоятельства гибели несчастных, о подробностях и речи не шло. Тогда Лев Борисович предложил начать с проективных тестов, чтобы очертить границы проблемы.
С тестами тоже не заладилось, Вадим вспоминал их с содроганием. Порой вместо привычных леденящих кошмаров ему снился милейший Лев Борисович и карточки с чернильными пятнами, похожими на детскую мазню.
Во сне Вадим наблюдал за собой будто со стороны, будто не он, а кто-то другой сидит на приёме у психотерапевта, молчит, спрятав лицо в ладонях, горбится, вжимает голову в плечи. Худощавый, слегка небритый мужчина лет тридцати пяти с ранней сединой на висках.
— Знакомы ли вы с психодинамическим тестом Роршаха? — задаёт вопрос Лев Борисович.
— Нет.
— Вообще не слышали и не читали о его таблицах?
— Нет.
— Я буду предъявлять вам карточки с аморфными симметричными пятнами, а вы — называть образы, которые увидели на рисунке и своё впечатление. Ответы я буду фиксировать в блокноте. Всё понятно?
— Да.
Психотерапевт даёт в руки мужчине чёрно-белую карточку с размытым изображением. Тот смотрит в явном замешательстве; лицо искажает странная гримаса, пальцы впиваются в плотный картон.
— Можете поворачивать таблицу как угодно, — неверно истолковав ступор клиента, поясняет Лев Борисович.
— Что вы видите на рисунке?
Мужчина в поношенном джинсовом костюме бледнеет. Запинаясь, шепчет что-то, слов не разобрать.
— Повторите, пожалуйста.
— Каляка…
— Что, простите? Калека? В смысле инвалид?
— Не калека — каляка.
— М-м… что вы имеете в виду?
Очки психотерапевта неприятно поблескивают; блики, не золотистые — ржавые, с кровавым оттенком, растут, превращаясь в уродливые кляксы.
Игорёк опрометчиво пригрозил обидчикам — вот потеха! — зловещей собакой из нелепого стишка, за что его особенно крепко вздули. О драке быстро узнали, и на вечерней линейке случился разбор полётов, на котором присутствовал сам замначальника по воспитательной работе. К Игорьку подступались и так и сяк — мол, кто? почему? Тот ни в какую не признавался, твердил — упал и точка, не выдав обидчиков. Свидетелей тоже не нашлось: числиться в стукачах народ не желал. Ночь минула без происшествий, если не считать того, что утром на территорию прибыла скорая и наряд милиции, а спальный корпус номер пять изолировали, расселив воспитанников по другим корпусам. Вскоре двое подростков спешно уехали домой: родители забрали их, не дожидаясь конца смены. Так, по крайней мере, сообщили официально.
По лагерю поползли жуткие, ничем не подтверждённые слухи. Вожатые кучковались в медкорпусе, время от времени бегая в курилку; распорядок дня накрылся медным тазом, все мероприятия отменили. Игорёк расхаживал гоголем, криво улыбаясь разбитыми в лепёшку губами; палец на левой руке был зачем-то заклеен пластырем. Триумф его длился недолго — детдомовцу объявили бойкот и демонстративно сторонились, на обеде Игорь скучал за столом в гордом одиночестве. Пока он вяло ковырял макароны по-флотски и цедил компот, доброжелатели вылили ему в постель бачок с помоями и измазали дерьмом сменную обувь. В общем бардаке кто-то из старшего отряда умудрился сгонять за водкой, чтобы устроить своего рода поминки — по слухам, скорая увезла два трупа; закусь и стаканы стащили заранее. Девчонки шушукались на скамейках, около пятого корпуса на почтительном расстоянии околачивались любопытные — там якобы видели группу людей в мешковатых защитных костюмах. Обстановка накалялась.
Вечером у ворот остановился грязно-серый микроавтобус, из него вышла рыхлая, растрёпанная тётка с одутловатым лицом и узко посаженными глазами, следом семенил паренёк лет восемнадцати. Их проводили к начальнику лагеря, туда же вызвали Игорька. Жалкий, сгорбившийся он понуро брёл по дорожке, ни у кого не вызывая сочувствия.
Свет в кабинете начальника горел допоздна. Что обсуждали за плотно задёрнутыми шторами, насчёт чего договорились, откуда вообще взялась странная тётка и ее сопровождающий, какую власть они имели, осталось загадкой.
Микроавтобус уехал в кромешной темноте; вещи Игоря никто не забрал.
На следующий день июльскую смену закрыли.
Психотерапевтические сеансы не отличались разнообразием — Вадима неизменно клинило на попытках рассказать про обстоятельства гибели несчастных, о подробностях и речи не шло. Тогда Лев Борисович предложил начать с проективных тестов, чтобы очертить границы проблемы.
С тестами тоже не заладилось, Вадим вспоминал их с содроганием. Порой вместо привычных леденящих кошмаров ему снился милейший Лев Борисович и карточки с чернильными пятнами, похожими на детскую мазню.
Во сне Вадим наблюдал за собой будто со стороны, будто не он, а кто-то другой сидит на приёме у психотерапевта, молчит, спрятав лицо в ладонях, горбится, вжимает голову в плечи. Худощавый, слегка небритый мужчина лет тридцати пяти с ранней сединой на висках.
— Знакомы ли вы с психодинамическим тестом Роршаха? — задаёт вопрос Лев Борисович.
— Нет.
— Вообще не слышали и не читали о его таблицах?
— Нет.
— Я буду предъявлять вам карточки с аморфными симметричными пятнами, а вы — называть образы, которые увидели на рисунке и своё впечатление. Ответы я буду фиксировать в блокноте. Всё понятно?
— Да.
Психотерапевт даёт в руки мужчине чёрно-белую карточку с размытым изображением. Тот смотрит в явном замешательстве; лицо искажает странная гримаса, пальцы впиваются в плотный картон.
— Можете поворачивать таблицу как угодно, — неверно истолковав ступор клиента, поясняет Лев Борисович.
— Что вы видите на рисунке?
Мужчина в поношенном джинсовом костюме бледнеет. Запинаясь, шепчет что-то, слов не разобрать.
— Повторите, пожалуйста.
— Каляка…
— Что, простите? Калека? В смысле инвалид?
— Не калека — каляка.
— М-м… что вы имеете в виду?
Очки психотерапевта неприятно поблескивают; блики, не золотистые — ржавые, с кровавым оттенком, растут, превращаясь в уродливые кляксы.
Страница 3 из 10
