Каляка

— Присаживайтесь, куда удобно.

Вадим по обыкновению расположился с краю дивана. Журнальный столик был непривычно пуст, на рабочем столе доктора — ни блокнота, ни карандаша; часть безделушек на полках пропала.

Лев Борисович заметно нервничал, однако виду не подавал. Наконец вымученно улыбнулся:

— Вадим Юрьевич, прошу извинить, что не предупредил заранее, но… я вынужден взять паузу, прекратить встречи на неопределённое время. По личным причинам.

— Каким же?

— Мне нездоровится.

Вот те на, опешил Вадим, хотя и сам подумывал отказаться от терапии. Пользы от неё немного, а убытки — ощутимы. Гораздо больше смысла в физической ликвидации говнюка, возомнившего себя властителем чужих жизней. Знать бы, кто он.

Лев Борисович смутился и добавил:

— Разумеется, уплаченные вперёд деньги вам вернут. Сожалею, что так получилось.

— Пока не надо. Я тоже возьму паузу, когда решу — позвоню.

— Звоните, Вадим Юрьевич, как перестанете…

— Психотерапевт осёкся, моргнул и принуждённо закашлялся.

— Что? — переспросил Вадим.

— Нет, ничего, — пробормотал Лев Борисович.

— До свидания, еще раз извините.

За весь разговор он так и не вынул руки из карманов.

Из клиники Вадим вышел в смешанных чувствах, людской поток подхватил его как бумажный кораблик, увлёк за собой, растекаясь по улицам и переулкам. В кустах наперебой галдели воробьи, солнце, не по-осеннему тёплое, согревало лица, резвилось сотнями зайчиков в окнах и витринах, стёклах машин и очках прохожих. День выдался на загляденье: светлый, праздничный, а в груди, не давая покоя, занозой ныла тревога.

Он трясся на заднем сиденье автобуса, тихо бубнило радио; за окном, беспрестанно сигналя, тянулись ряды легковушек и грузовиков. Тополя на обочине качали ветками, с них срывались и планировали на землю иссохшие пожелтевшие листья.

Как искупить совершённое зло? — думал Вадим. Можно ли его искупить? Прошлое хоронит своих мертвецов, прошлого не вернуть. Он бы с радостью отмотал плёнку назад, увы, слова и намерения не стоят ни гроша. Ценят поступки, только дела и поступки. Не те, что из расчёта или корысти, а те, что по совести. Не для себя, для людей. Здесь и сейчас творится зло, которое можно и нужно остановить. В его силах оборвать вереницу смертей, положив предел новым убийствам. Действительно оборвать, без дураков и глупого хвастовства: достаточно на миг, краткий и страшный, вновь ступить на скользкую дорожку и покарать мерзавца во благо других. Допустимо ли убийство убийцы? Маньяка? Психопата? Вопрос не по адресу, можно долго колебаться, взвешивать за и против, кивать на закон и моральные нормы, ни на шаг не приблизясь к ответу. Люди продолжат гибнуть, кошмар не закончится, и кинотеатр мистера Ужаса откроет новый сезон. Поэтому ответ — да, допустимо. Есть на свете высшая справедливость. Но как найти, выследить ублюдка в миллионном городе? Нет ни одной зацепки, ни единой догадки. Кто ты, чёрт побери! Увидеть бы — даже мельком, узнать имя, и всё, ты попался, гадёныш. Очень страшная придёт за тобой и утащит во мрак, тьму и скрежет зубовный. Он, Вадим, примет грех на душу, не привыкать.

Автобус замер на светофоре. Цифры на табло медленно сменялись, по зебре туда и сюда двигалась толпа. Вадим, очнувшись, бесцельно смотрел по сторонам; взгляд зацепился за грязно-серый джип у подъезда кирпичного дома, под сердцем кольнуло. Поодаль курила тётка с одутловатым лицом и узко посаженными глазами. Вадим готов был поклясться, что тётка — та самая, из забытого летнего лагеря. Из прошлого, которое лучше не вспоминать. Паренёк за рулём явно не тот, а тётка… ничуть не изменилась.

Горло перехватило, он сглотнул горькую, горше полыни, слюну и бессильно откинулся на спинку кресла. Твой черёд, Вадик, пора платить по счетам. Он всегда боялся, что рано или поздно к нему придут и заберут, как забрали Игорька, дайте лишь время. Сердце ухнуло куда-то в пятки, ладони стали неприятно липкими, руки дрожали. Вадим не сводил глаз с серого микроавтобуса… то есть джипа, с водителя и растрёпанной тётки; за спиной шептались ребята, мурашки ползли по хребту, и кто-то жалкий и сгорбившийся брёл по скользкой дорожке навстречу судьбе. Прошлое дотянется из глубины мутного омута — гнилой оскал, запах тины, в провале носа копошатся черви, — стиснет горло холодными пальцами и уволочёт на дно. Зря он мучился, зря надеялся; сколько верёвочке не виться…

Но пришли не за ним.