Был второй час ночи — земля под домом уже не сотрясалась спешащими поездами метро. Хиггс (одна рука в кармане, во второй вместительный черный кейс), очень похожий на кинематографического шпиона, грузно поднялся на второй этаж, представляя себя загулявшим в «Праге» забулдыгой. Постояв минут пять, слушая тишину, он подошел к двери под номером 7, стал открывать английский замок тонким своим ногтем, но дверь не была закрыта и под напором его руки легко распахнулась.
37 мин, 6 сек 19243
— По секрету могу вам сказать, что ваша диссертация никому, даже вам не понадобится, потому что ближайшие годы страну захватят политические потрясения, ее ограбят несколько раз и еще раз, и вам, скорее всего, придется работать, вахтером или дворником, чтобы себя хотя бы малоколорийно прокормить.
— Не пойму я вас, — разливая водку, сказал аспирант. — Вы что, считаете, что трехлетний мальчик лучше переживет ваши политические потрясения?
— Но вы ведь говорили, что вы в душе спортсмен, и любой путь рассматриваете как дистанцию, которую надо кровь из носу, но пройти?
Они выпили. Струйка водки полилась по подбородку аспиранта. Иван Иванович на это сокрушенно покачал головой — Опускается парень, опускается.
— Черт с вами, согласен! — сказал Виталий, поняв, что собутыльник его не уважает.
— Тогда по рукам?
— По рукам и обмоем это дело!
Они выпили, потом еще отлакировались пивком в «Жигулях», в которых стали закадычными друзьями.
Через неделю аспирант Виталий был съеден Хиггсом, и тот залег вынашивать его на диван. Через пару дней явилась мать Виталия. Серафимой Аркадьевной ей было объяснено, что сын ее уехал в какое-то село под Полтавой в надежде вернуть жену.
6.
Итак, в квартире остался один взрослый, не считая Серафимы Аркадьевны. Хиггсу было странно, что никто его не спрашивает, почему он ест взрослых людей и вместо них рожает детей. Один бывший аспирант Виталий, получившийся настырным светлоголовым мальчишкой с карими въедливыми глазами, ходил озабоченным, потому что как-то ночью ему приснилось, что у него есть сын и жена и потому он должен платить алименты. Утром он поинтересовался у девочки Валентины Ивановны, была ли у него семья.
— Ты к зеркалу подойди, и оно тебе ответит, — схитрила Валентина. — А потом подойдешь ко мне, и я тебе расскажу, почему тебе надо отказываться от своих научно-исследовательских замашек.
— Ты права, надо жить сегодняшним днем. Мне вот, завтра надо платить за комнату, а деньги с книжки я по известной причине снять не смогу.
— Не парься, Виталик. Мы сейчас все вместе живем, считай, коммуной, и что-нибудь придумаем.
Сказав, девочка Валентина посмотрела на Виталия инквизиторским взглядом.
— Ты что так сморишь? — удивился мальчик. — Вроде я не колдун и не Коперник.
— Да, ты не колдун. И не Коперник. Ты — ученый, ходишь, все высматриваешь, о чем-то задумываешься, прекрасно зная, что думать вредно.
— Да, я задумываюсь. И мне странно, что вы не задумываетесь.
— О чем?
— О том, нормальные ли мы люди или такие же как Иван Иванович…
— Ты имеешь в виду, будем ли мы, повзрослев есть людей и потом их рожать маленькими?
— Да. Именно это я имею в виду. А еще мне интересно, кто он, этот Иван Иванович Хиггс, откуда взялся и чего добивается. Тебе это не интересно?
— Как тебе сказать? Другой я уже не стану, назад не рожусь, Иван Иванович дает денежку на продукты, а еще вода мокрая, небо голубое, а жизнь российская.
— А если его накроют как извращенца и посадят? И нас вместе с ним? Как соучастников?
— Это серьезно… — задумалась девочка Валентина Ивановна, замечая, как простенькое евклидово пространство, в котором она жила, обращается в мудреное пространство Лобачевского. — Знаешь, давай, сегодня вечером, всех соберем на кухне и с помощью Ивана Ивановича постараемся найти ответы на заданные тобой вопросы…
— Слушай, Валя, ты же всю жизнь вагоновожатой была, а разговариваешь как ботан с профессорским званием. Почему?
— Ну, я же от Хиггса родилась, а человек он интеллигентный, видимо, унаследовала.
— Вот-вот. Значит, ты вся в него, и скоро тебе захочется есть людей.
— Ты бы поработал вагоновожатым сорок лет, так без всякого Хиггса стал бы потомственным людоедом. Кстати, тебе не кажется, что ты начинаешь по второму кругу вопросы свои со мной размышлять?
— Кажется. Но мне очень хочется, чтобы все хорошо кончилось. А то заберут в какой-нибудь научно-исследовательский институт, изучать инструментально будут, может даже вскрывать хирургически, а потом отдадут военным чтобы в военных целях использовали…
— Все хватит! — поднялась девочка Валентина с дивана, стараясь не показывать испуга, ее охватившего. — Будем считать, что ты своего добился, и потому мне срочно надо в туалет.
7.
Вечером все они собрались на кухне. Все пятеро — двое взрослых и трое малышей. Объявив себя председательствующей (ведь тридцать с лишним годков занималась профсоюзной работой в своем трамвайном депо), Валентина Ивановна сказала, что на повестке дня собрания стоит один вопрос, а именно, пойдут ли они в своего папу Ивана Ивановича Хигса или вырастут обычными людьми. Назначив ответчиком последнего, Валентина Ивановна уселась на свой табурет, одернула юбчонку и превратилась во внимание.
— Можно я сидя буду говорить? — спросил Хиггс у председательствующего.
— Конечно, — ответила та.
— Спасибо, — поблагодарил тот и тут же обратился к собранию:
— Не пойму я вас, — разливая водку, сказал аспирант. — Вы что, считаете, что трехлетний мальчик лучше переживет ваши политические потрясения?
— Но вы ведь говорили, что вы в душе спортсмен, и любой путь рассматриваете как дистанцию, которую надо кровь из носу, но пройти?
Они выпили. Струйка водки полилась по подбородку аспиранта. Иван Иванович на это сокрушенно покачал головой — Опускается парень, опускается.
— Черт с вами, согласен! — сказал Виталий, поняв, что собутыльник его не уважает.
— Тогда по рукам?
— По рукам и обмоем это дело!
Они выпили, потом еще отлакировались пивком в «Жигулях», в которых стали закадычными друзьями.
Через неделю аспирант Виталий был съеден Хиггсом, и тот залег вынашивать его на диван. Через пару дней явилась мать Виталия. Серафимой Аркадьевной ей было объяснено, что сын ее уехал в какое-то село под Полтавой в надежде вернуть жену.
6.
Итак, в квартире остался один взрослый, не считая Серафимы Аркадьевны. Хиггсу было странно, что никто его не спрашивает, почему он ест взрослых людей и вместо них рожает детей. Один бывший аспирант Виталий, получившийся настырным светлоголовым мальчишкой с карими въедливыми глазами, ходил озабоченным, потому что как-то ночью ему приснилось, что у него есть сын и жена и потому он должен платить алименты. Утром он поинтересовался у девочки Валентины Ивановны, была ли у него семья.
— Ты к зеркалу подойди, и оно тебе ответит, — схитрила Валентина. — А потом подойдешь ко мне, и я тебе расскажу, почему тебе надо отказываться от своих научно-исследовательских замашек.
— Ты права, надо жить сегодняшним днем. Мне вот, завтра надо платить за комнату, а деньги с книжки я по известной причине снять не смогу.
— Не парься, Виталик. Мы сейчас все вместе живем, считай, коммуной, и что-нибудь придумаем.
Сказав, девочка Валентина посмотрела на Виталия инквизиторским взглядом.
— Ты что так сморишь? — удивился мальчик. — Вроде я не колдун и не Коперник.
— Да, ты не колдун. И не Коперник. Ты — ученый, ходишь, все высматриваешь, о чем-то задумываешься, прекрасно зная, что думать вредно.
— Да, я задумываюсь. И мне странно, что вы не задумываетесь.
— О чем?
— О том, нормальные ли мы люди или такие же как Иван Иванович…
— Ты имеешь в виду, будем ли мы, повзрослев есть людей и потом их рожать маленькими?
— Да. Именно это я имею в виду. А еще мне интересно, кто он, этот Иван Иванович Хиггс, откуда взялся и чего добивается. Тебе это не интересно?
— Как тебе сказать? Другой я уже не стану, назад не рожусь, Иван Иванович дает денежку на продукты, а еще вода мокрая, небо голубое, а жизнь российская.
— А если его накроют как извращенца и посадят? И нас вместе с ним? Как соучастников?
— Это серьезно… — задумалась девочка Валентина Ивановна, замечая, как простенькое евклидово пространство, в котором она жила, обращается в мудреное пространство Лобачевского. — Знаешь, давай, сегодня вечером, всех соберем на кухне и с помощью Ивана Ивановича постараемся найти ответы на заданные тобой вопросы…
— Слушай, Валя, ты же всю жизнь вагоновожатой была, а разговариваешь как ботан с профессорским званием. Почему?
— Ну, я же от Хиггса родилась, а человек он интеллигентный, видимо, унаследовала.
— Вот-вот. Значит, ты вся в него, и скоро тебе захочется есть людей.
— Ты бы поработал вагоновожатым сорок лет, так без всякого Хиггса стал бы потомственным людоедом. Кстати, тебе не кажется, что ты начинаешь по второму кругу вопросы свои со мной размышлять?
— Кажется. Но мне очень хочется, чтобы все хорошо кончилось. А то заберут в какой-нибудь научно-исследовательский институт, изучать инструментально будут, может даже вскрывать хирургически, а потом отдадут военным чтобы в военных целях использовали…
— Все хватит! — поднялась девочка Валентина с дивана, стараясь не показывать испуга, ее охватившего. — Будем считать, что ты своего добился, и потому мне срочно надо в туалет.
7.
Вечером все они собрались на кухне. Все пятеро — двое взрослых и трое малышей. Объявив себя председательствующей (ведь тридцать с лишним годков занималась профсоюзной работой в своем трамвайном депо), Валентина Ивановна сказала, что на повестке дня собрания стоит один вопрос, а именно, пойдут ли они в своего папу Ивана Ивановича Хигса или вырастут обычными людьми. Назначив ответчиком последнего, Валентина Ивановна уселась на свой табурет, одернула юбчонку и превратилась во внимание.
— Можно я сидя буду говорить? — спросил Хиггс у председательствующего.
— Конечно, — ответила та.
— Спасибо, — поблагодарил тот и тут же обратился к собранию:
Страница 7 из 11
