Каннибал из 7-ой квартиры

— Вы знаете, — сказал он, устраиваясь на своем табурете, — родился я в обычной советской семье. Папа был инженером-конструктором на «Серпе и Молоте», мама работала в Научно-исследовательском институте здравоохранения. Могу вас клятвенно заверить, что дома они людей не ели и, тем более, не рожали. Я это точно знаю, потому что жили мы в однокомнатной квартире общей площадью двадцать один квадратный метр, а санузел был нераздельным…

— Может, они ночью ели? — спросил мальчик Виталий, въедливо глядя.

— Исключено, — мы бы с братом непременно этот факт отметили.

— У вас есть брат? — спросила Валентина Ивановна?

— Да, старший. Предваряя ваш вопрос, скажу, что у него никаких физиологических отклонений нет.

— Вы уверены? — спросила Серафима Аркадьевна.

— Совершенно. Мы близки с ним с детства.

— То есть он о вас все знает?

— Да. Мы даже с ним, выпивая на его сорокалетие, заключили соглашение, что я его съем, как только он состарится до неприемлемого качества жизни.

— А когда вы съели первого человека? Наверняка это сопровождалось нервным потрясением? — подал голос мальчик Виктор Степанович.

— Не то слово. Это был мой сосед по квартире милейший старичок Игнатий Спиридонович Каяков или Каюков, уже не помню. Он страдал буквально от всех болезней, исключая венерические, и каждый новый Божий день был для него хуже адского. Я хотел немедленно повеситься, повесится, после того как импульсивно сломал ему шею, но какая-то неведомая внутренняя сила остановила меня, отбросила в угол уже намыленную веревку, которую я решительно сжимал в руке. Другая сила, видимо, лишняя мозговая извилина, появившаяся по воле Проведения, сделала меня исключительно плотоядным, внушила нечеловеческий аппетит и решимость. Я стал его есть, этого Каякова или Каюкова, предварительно даже не помыв и не побрив, и это внушало мне отвращение к себе, но я не мог остановиться. Вы не поверите, когда я скажу, почему я не смог остановиться…

— Поверим, поверим, — сказал бывший аспирант Виталий, напоминавший теперь старшего Особой тройки.

— Понимаете, когда я уже хотел бежать прочь, в мой мозг вкралось понимание, что я совершаю великий подвиг, учиняю прорыв в естествоиспытательской науке, который никто не в силах совершить, даже Высшая сила. Когда я доел его и, сморенный сытостью, свалился спать, мне приснилось красочное театрализованное таинство превращения отжившего в молодое, мертвого в живое. Именно превращение. Вы посмотрите, как несовершенно в нашем обществе происходит передача жизненного опыта от отживающего поколения к нарождающемуся. Будущие люди получают в наследство от поживших извращенное старостью представление о жизни, скисший жизненный опыт, то есть неверие в победу нравственности, уверенность в тщете свершений, личных побед, любви, наконец. А я непосредственно переношу лучшее в пожившем человеке, его не умеющую умирать надежду в него же, но свежего и жадного да жизни. Поверьте, когда у меня раздулся живот и разверзся пупок, а в отверстии появилась голова ребенка, а потом и сам он весь, я не ужаснулся, не испугался, я стал счастлив. Я знал, что это Игнатий Спиридонович переродился, можно сказать, реинкарнировал, чтобы начать новую жизнь, лучшую жизнь, которая будет несравнимо лучше и богаче прежней…

— Понятно, — зевнула девочка Валентина Ивановна. — А как все это на вашем здоровье отражается? Я после своего рождения ведра три струпьев набрала с вас и вокруг. Это, наверное, вредно для вас?

— Странный вопрос, не ожидал его от вас услышать. Вот вы, создавая что-то новое, великое, эпохальное, жалеть себя будете?

— Новое, великое, эпохальное, — скептически повторил мальчик Виктор Степанович. — Вот мне теперь не великого хочется, но мороженого побольше и ничего больше, кроме конфет. Стоило ли меня, кондового, без всякого сомнения, прирожденного мещанина, рожать и мучится? А кушать меня? Это же страшно подумать, сколько вам при этом пришлось испытать морально и физически! Испытать, чтобы мне мороженого цинично хотелось, а потом, когда пиписька окрепнет, ядреную девочку?

— Понимаешь, Витенька, многие подвиги бы не совершились, если бы герой доподлинно знал, ради кого он идет в бой, — неуверенно проговорил Иван Иванович.

— Да ну! — возмутился бывший аспирант Виталий. — Вспомните Геракла! Для кого он подвиги совершал? Для себя, конечно! А на заказчиков ему было плевать. А диссертации наши? Для кого они пишутся? Думаете, для народа и тяжелой промышленности? Чепуха! Они пишутся диссертантом для самого себя, для карьеры и для надувания щек и потому не имеют обычно никакой цены!

— Мы отвлеклись от темы нашего собрания! — постучала девочка Валентина Ивановна кружкой по газовой плите, рядом с которой сидела. — Напомню вам, что мы собрались здесь, чтобы выяснить, унаследовали мы от Ивана Ивановича его способности или нет.

— Думаю, нет, не унаследовали — убежденно сказал Хиггс. — Но, думаю, всем надо на всякий случай провериться, УЗИ сделать.

— А вы делали? — поинтересовалась Серафима Аркадьевна.