Дом был великолепен. Несмотря на разбитые стекла, обшарпанные ризалиты и измалеванные непристойным граффити боковые фасады. Выкрашенный в бледно-розовый цвет, он был словно гостем из Альгамбры, засидевшемся на чужом пиру на склонах ставропольской возвышенности…
19 мин, 49 сек 12915
— Не бывает проклятых домов, молодой человек, бывают проклятые места… Но обо всем по порядку. Наш крупнейший купец Волобуев построил этот дом в 1912 году. Все не задалось с самого начала. Не успев завершить все внутренние отделки, «мучной король» развелся с супругой в результате бурного и внезапно вспыхнувшего на стороне романа. Дом так и остался за супругой, а Волобуев подался в Америку, где быстро спился и умер. Но и супруга не прожила в доме долго. Через какое-то время и она пропала, оставив лишь записку на столике в гостиной… Только толку от этой записки не было никакого. Там был странноватый детский рисунок… хотя в доме не было детей. Да вот он… Старик достал из папки и протянул Антону сильно пожелтевший клочок бумаги, на котором в условно-фигуративной манере, но довольно уверенной рукой были нарисованы четыре конных казака с саблями наперевес, в погоне за ватагой босоногих и чумазых детишек. Головы казаков были гротескно преувеличены в размерах. У одного из мальчишек, обернувшегося и нелепо выставившего руку против приближающейся сабли, было до неразличимости размалевано лицо.
Антон сфотографировал рисунок на телефон, с разрешения Якова Сергеевича, и тот продолжил рассказ:
— Дом перешел по закону ближайшим наследникам пропавшей без вести вдовы, которые, по вполне понятным причинам, предпочли не вселяться, а сдавать дом квартиросъёмщикам. А потом были разные арендаторы, но по большей части, дом просто пустовал. Но в самом начале, еще до первых арендаторов, какой-то короткий период времени в доме располагался театр … Старик замолчал. Глаза его вдруг подернулись легкой пеленой, казалось, что в уголках проступили слезы — но лишь на миг, чтобы вновь проясниться и посмотреть на Антона с легким задором… Пауза затянулась. Было похоже, что старик потерял нить разговора и пытливо поглядывал на Антона, который между тем перебирал содержимое папки.
— Яков Сергеевич, а что это такое? — спросил Антон, показывая на прошитую вручную кипу листов с крупными буквами на обложке, украшенной замысловатыми виньетками. «В трех актах с эпилогом»… — успел прочитать Антон часть надписи внизу обложки. Но главное — в нижнем правом углу был тот же самый рисунок, который Антон держал в руке пять минут тому назад. Те же казаки с саблями в погоне за ватагой ребят.
Старик бесцеремонно выхватил рукопись из рук Антона и пояснил скупо недовольным тоном:
— Один местный драматург написал об этом доме пьесу, которую, в этом самом доме и намеревались поставить племянницы Волобуева — сестры со своими кавалерами. Трагедия. Трагедия, говорю я… — Пьеса?
— Да нет же. Случилась трагедия.
— А расскажете?
Старик кивнул. Его глаза продолжали слезиться. Показалось даже, что он тихо рыдает. Разговор не клеился. Яков Сергеевич все больше молчал, упорно думая или вспоминая о чем-то. Наконец не выдержал:
— Антоша, я прошу Вас прийти еще раз завтра. У меня что-то мысль убегает. Утомился я. Ты извини, это бывает в моем возрасте.
Антон извинился за то, что так поздно засиделся и пообещал прийти завтра в это же время.
За ночь что-то оттаяло в сердце у вспылившего, было, накануне старика, которому в какой-то момент любопытство юноши показалось чрезмерным. Поэтому в следующий визит Антона, сидя напротив молодого человека за очередной чашкой чая с баранками, Яков Сергеевич не просто понял, а почувствовал всем существом (угадав в Антоне повадки жертвенного) — да, такому надо рассказать больше. И краевед так продолжил свой рассказ:
— А теперь немного предыстории, Антоша. В 19 веке был такой офицер Иосиф Бентковский, из ссыльных поляков, которые продвинулись высоко по служебной лестнице российской Империи на Кавказе. Дослужился до звания заседателя полкового правления 4-й бригады Кавказского линейного войска. Выйдя в отставку, он стал нашим лучшим краеведом. В истории остался автором сухих статистических отчетов о народонаселении и хозяйственной жизни Ставропольской губернии, но для себя, «в стол» записывал разного рода городские легенды, да вот так и не решился ничего из этого опубликовать. А вот нашелся такой через 150 лет Яков Петрович, который возьми, да и собери бумаги господина Бентковского.
— А откуда они у Вас? — спросил Антон восхищенно.
— Мой прадед служил с ним в одном полку. Мне бумаги достались по наследству. Так вот. Бентковский этот водил знакомства в самых разных кругах общества, как и положено историку. Однажды, выйдя за ограду городского сада (это где сейчас Центральный Парк, около которого мы находимся) он, по его собственным словам, «поражен был ликом идиота, уставившегося на меня из низкого, над самой землей расположенного окошка землянки».
А теперь я зачитаю тебе еще отрывок из записок Бентковского:
Антон сфотографировал рисунок на телефон, с разрешения Якова Сергеевича, и тот продолжил рассказ:
— Дом перешел по закону ближайшим наследникам пропавшей без вести вдовы, которые, по вполне понятным причинам, предпочли не вселяться, а сдавать дом квартиросъёмщикам. А потом были разные арендаторы, но по большей части, дом просто пустовал. Но в самом начале, еще до первых арендаторов, какой-то короткий период времени в доме располагался театр … Старик замолчал. Глаза его вдруг подернулись легкой пеленой, казалось, что в уголках проступили слезы — но лишь на миг, чтобы вновь проясниться и посмотреть на Антона с легким задором… Пауза затянулась. Было похоже, что старик потерял нить разговора и пытливо поглядывал на Антона, который между тем перебирал содержимое папки.
— Яков Сергеевич, а что это такое? — спросил Антон, показывая на прошитую вручную кипу листов с крупными буквами на обложке, украшенной замысловатыми виньетками. «В трех актах с эпилогом»… — успел прочитать Антон часть надписи внизу обложки. Но главное — в нижнем правом углу был тот же самый рисунок, который Антон держал в руке пять минут тому назад. Те же казаки с саблями в погоне за ватагой ребят.
Старик бесцеремонно выхватил рукопись из рук Антона и пояснил скупо недовольным тоном:
— Один местный драматург написал об этом доме пьесу, которую, в этом самом доме и намеревались поставить племянницы Волобуева — сестры со своими кавалерами. Трагедия. Трагедия, говорю я… — Пьеса?
— Да нет же. Случилась трагедия.
— А расскажете?
Старик кивнул. Его глаза продолжали слезиться. Показалось даже, что он тихо рыдает. Разговор не клеился. Яков Сергеевич все больше молчал, упорно думая или вспоминая о чем-то. Наконец не выдержал:
— Антоша, я прошу Вас прийти еще раз завтра. У меня что-то мысль убегает. Утомился я. Ты извини, это бывает в моем возрасте.
Антон извинился за то, что так поздно засиделся и пообещал прийти завтра в это же время.
За ночь что-то оттаяло в сердце у вспылившего, было, накануне старика, которому в какой-то момент любопытство юноши показалось чрезмерным. Поэтому в следующий визит Антона, сидя напротив молодого человека за очередной чашкой чая с баранками, Яков Сергеевич не просто понял, а почувствовал всем существом (угадав в Антоне повадки жертвенного) — да, такому надо рассказать больше. И краевед так продолжил свой рассказ:
— А теперь немного предыстории, Антоша. В 19 веке был такой офицер Иосиф Бентковский, из ссыльных поляков, которые продвинулись высоко по служебной лестнице российской Империи на Кавказе. Дослужился до звания заседателя полкового правления 4-й бригады Кавказского линейного войска. Выйдя в отставку, он стал нашим лучшим краеведом. В истории остался автором сухих статистических отчетов о народонаселении и хозяйственной жизни Ставропольской губернии, но для себя, «в стол» записывал разного рода городские легенды, да вот так и не решился ничего из этого опубликовать. А вот нашелся такой через 150 лет Яков Петрович, который возьми, да и собери бумаги господина Бентковского.
— А откуда они у Вас? — спросил Антон восхищенно.
— Мой прадед служил с ним в одном полку. Мне бумаги достались по наследству. Так вот. Бентковский этот водил знакомства в самых разных кругах общества, как и положено историку. Однажды, выйдя за ограду городского сада (это где сейчас Центральный Парк, около которого мы находимся) он, по его собственным словам, «поражен был ликом идиота, уставившегося на меня из низкого, над самой землей расположенного окошка землянки».
А теперь я зачитаю тебе еще отрывок из записок Бентковского:
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 6
