Кара

Вместе с ними исчезает и безобразная клякса на густом ворсе ручной работы персидского ковра. Вновь играет в бледном свечении фонаря за окном причудливый орнамент: семь лун хороводом вокруг рогатого полумесяца. Упавшей утренней звездой рядом с ним сверкает лезвием полураскрытая опасная бритва. Я неторопливо встаю с дивана, наклоняюсь за бритвой, на хищно поблёскивающей полоске металла не осталось никаких следов. Вспоминаю лёгкое, щекочущее прикосновение, неуловимо переходящее в едва слышное жжение, внезапно расцветающую огненным бутоном жгучую боль, липкие руки, роняющие тягучие капли уже ненужной влаги. Бросает в дрожь, но это лишь мгновение. Я привычным движением складываю бритву, подхожу к шкафу, кладу правую ладонь на ручку шкафа, чувствую приятную прохладу полированной бронзы. За стеклом дверцы корешки хорошо знакомых книг — разные языки, разные издания. Я их никогда не открываю. Это из-за них я здесь, в этом я уверен. Моя гордыня, будь она проклята. Не поворачиваю ручку, а чуть надавливаю на неё и огромная махина шкафа отъезжает в сторону, обнажая тёмную нишу, обитую красным бархатом. Где-то сверху, внутри тайника, с тихим щелчком включается яркая лампа, наполняя зеркала, расположенные по бокам выемки сияющими коридорами отражений. Чего тут только нет — рядами выложены в замшевых футлярах опасные бритвы, родные близнецы поднятой с ковра, маленькие склянки, аптечный запах которых и наполняет воздух больничными ароматами. Чуть в глубине, на специальных стеллажиках, выложены тупоносые револьверы, здоровенный, в жёлтой кобуре, маузер, по сравнению с которым маленький воронённый браунинг поблизости кажется детской игрушкой. Под ними, на отдельных полочках, с маслянистым отливом на латунных боках, россыпью и в картонных коробках, разнообразностью калибров напоминая арсенал, лежат патроны. Вокруг, свернувшись ядовитым гадом, лежит малиновый шёлковый шнурок. Провожу по нему рукой — и на ощупь как холодная змеиная шкура. Задеваю рукой серебряный портсигар, он падает из небольшого бархатного кармашка, раскрывается. Выпадает крохотный, не больше фаланги большого пальца, стеклянный шприц. Немного повертев его в руках, задумчиво рассматривая изящную инкрустацию перламутром на металлических деталях, бережно укладываю шприц обратно в ватное ложе портсигара. Не в этот раз. Возвращаю стальное жало бритвы обратно в футляр из замши. Отвергаю маузер и браунинг сразу — первый с немецкой аккуратностью дырявит череп по два, три раза, забывая прикончить его обладателя, немыслимо растягивая агонию, второй в силу малого веса при сильной отдаче вылетает из руки так, что потом не дотянешься. Выбираю увесистый никелированный смит-и-вессон, проверяю барабан — он полон. Опускаю в просторный карман халата, подталкиваю шкаф, и тот с негромким скрипом возвращается на своё место. В комнате опять сумрак, чуть светлее только у окна, подхожу к нему. За стеклом бесконечная ночь, разбавляемая только жалким мерцанием фонаря, влажный булыжник брусчатки, вылинявшая от дождей вывеска над дверью в здании напротив, все окна темны. Ни души. И вновь наваливается тяжкий безумный бред — смятые белые накрахмаленные простыни, горячка, и я должен, должен что-то успеть, что-то очень важное, прошу помочь мне приподняться, мне надо помочь, но мне суют какие-то пилюли, долой их, мне они не нужны, в печку их, пчелиным укусом обжигает инъекция, по мгновенному, тупому опьянению узнаю морфий, но мне не нужна бездумная радость, которую он дарит, мне нужно успеть, мне нужно успеть … Весь мир сошёл с ума и я тоже не выдержал, но чем дольше я шёл в этом направлении, тем яснее понимал, что это и есть единственное нормальное состояние. Но — горький парадокс — одновременно с этим физически невозможно стало существовать. И я стою у окна, опираясь на подоконник, вдыхая тяжёлый запах герани, не в силах справиться с охватившим меня чувством безысходности. Единственный способ обуздать моё безумие, которое вовсе не безумие, а прозрение, единственный выход из этой комнаты, единственный шанс подарить себе короткое мгновение забвения оттягивает карман моего халата. Но сначала я оттягиваю пурпурный атлас рукава с предплечья левой руки и смотрю на надпись, рыжими огненными язычками пляшущую на бледной коже, стократ умножающую моё страдание и делая его достойным меня: Александр Александрович Блок, осуждён навечно.