Короче говоря, отправили нас в самую задницу. Двенадцатый сектор Карантина. Там, где окраинные пустыри и часть заводских кварталов. Хоть и висит над пригородом густой туман и смог, даже через него видно здоровые трубы, торчащие над заводом. Торчат, будто башни сказочные из этих дурацких боевиков, где всякая магия-шмагия.
28 мин, 26 сек 2543
— Клад, — смеется он каким-то безумным смехом. — Клад величайшей ценности. Мы знали, что не сможем его вынести. Пришлось оставить кейс на месте, прикопать его там. Спрятать. Там рядом детская площадка. Увидишь ее сразу. Все ответы, вся их проклятая паутина лжи! И Карантин, и ЛИЧки… Напротив библиотеки, запомни! Оплавленные качели, такие перекрученные. Мы насадили банку из-под бобов на одну из штанг. Точный ориентир, ты запомнил?
— Запомнил, — киваю я. — Сам заберешь свой клад, когда опять потянет искать приключений на задницу. А нам вас дебилов опять вытаскивать… Бывай, Умник!
Он облизывает губы, таращится на меня бешеными глазами.
А я выхожу из здания и отправляюсь на поиски этой кретинской коммутаторной кабинки. Черт знает, что за день.
Я иду по улице. Оборачиваюсь, чтобы проверить диспозицию. Стоит мой голубчик в холле, у стеклянной стены, никуда не девался. Стоит возле стекла, прислонившись к нему лбом. Печально так пялится мне вслед, как школьник какой-нибудь прыщавый на порнушную звезду. Скучает, наверное.
Ничего, потерпит.
Перехожу проспект, от одного небоскреба к другому. Мимо мелькают люди. Лица мрачные, озабоченные, костюмы строгие, в лапках сжимают комы и папки с бумажками, бормочат о насущном, о важном. Все спешат-торопятся.
Нахожу наконец кабинку, набираю Зубастиков рабочий.
На мой доклад он реагирует каким-то неразборчивыми восклицаниями вопросительного характера.
— Все в ажуре, — говорю. — Объект доставлен. Держу вот его под рукой.
На самом деле приятель мой тюрбанский отсюда, из кабинки — еле виднеется. Все так же стоит в холле ООНовской башни, прилепившись к стеклу.
Зубастик сопит.
Чего это с ним там? Неужели догадывается, что я конвориров долбанных еще не перехватил. Ладно.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Спасибо…
И отключается.
Да чего это с ним?
Я выхожу из кабинки. Некоторое время раздумываю над моральной дилеммой. Не могу выбрать между чувством долга и «Красными дьяволами» под вискарик.
Неспешным прогулочным направляюсь к моему тюрбану. Что он там толковал мне вдогонку? Уточню-ка. Так, на всякий случай.
Я перехожу через улицу и встречаюсь с ним взглядами. Пялится прямо на меня черными своими глазищами, словно прожигает. А рожей так вжался в стекло, что та аж побелела.
И мне вдруг начинает казаться, что лицо его движется навстречу. То есть даже не только его лицо, а вся улица. Я стою вроде на месте, а небоскреб этот очень быстро летит прямо на меня.
И звуки все пропали.
Еще успеваю понять, что это не небоскреб летит мне навстречу, а я лечу навстречу небоскребу. Успеваю почувствовать, что в спину мне бьет невидимая сокрушительная сила, а вместе со мной несется вперед целая волна мелкой пыли и бетонной крошки.
А потом вместе с этой волной я врезаюсь в асфальт. Прямо носом и раскрытыми ладонями.
И сразу же накрывает волной звуков — грохот, свист, звон стекла, чьи-то вопли, улюлюканье сигналок, трели комов, вой сирен.
Нечем дышать. Сплевываю кровь, задыхаясь от едкой пыли, кроме которой ничего вокруг нет. Пытаюсь ползти на четвереньках, кашляя и харкая. А кругом только пыль, пыль, пыль. Она набивается в глаза и уши.
Мир плывет перед глазами. Мир рассыпается по частям.
А я пытаюсь удержать в памяти лишь одно. Кажется, самое важное: «… в Карантине, в секторе бэ-двенадцать, там где библиотека была… оплавленные качели, такие перекрученные. Мы насадили банку из-под бобов на одну из штанг. Точный ориентир… Если когда-нибудь тебе захочется копнуть глубже. Захочется узнать ответы»…
— Запомнил, — киваю я. — Сам заберешь свой клад, когда опять потянет искать приключений на задницу. А нам вас дебилов опять вытаскивать… Бывай, Умник!
Он облизывает губы, таращится на меня бешеными глазами.
А я выхожу из здания и отправляюсь на поиски этой кретинской коммутаторной кабинки. Черт знает, что за день.
Я иду по улице. Оборачиваюсь, чтобы проверить диспозицию. Стоит мой голубчик в холле, у стеклянной стены, никуда не девался. Стоит возле стекла, прислонившись к нему лбом. Печально так пялится мне вслед, как школьник какой-нибудь прыщавый на порнушную звезду. Скучает, наверное.
Ничего, потерпит.
Перехожу проспект, от одного небоскреба к другому. Мимо мелькают люди. Лица мрачные, озабоченные, костюмы строгие, в лапках сжимают комы и папки с бумажками, бормочат о насущном, о важном. Все спешат-торопятся.
Нахожу наконец кабинку, набираю Зубастиков рабочий.
На мой доклад он реагирует каким-то неразборчивыми восклицаниями вопросительного характера.
— Все в ажуре, — говорю. — Объект доставлен. Держу вот его под рукой.
На самом деле приятель мой тюрбанский отсюда, из кабинки — еле виднеется. Все так же стоит в холле ООНовской башни, прилепившись к стеклу.
Зубастик сопит.
Чего это с ним там? Неужели догадывается, что я конвориров долбанных еще не перехватил. Ладно.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Спасибо…
И отключается.
Да чего это с ним?
Я выхожу из кабинки. Некоторое время раздумываю над моральной дилеммой. Не могу выбрать между чувством долга и «Красными дьяволами» под вискарик.
Неспешным прогулочным направляюсь к моему тюрбану. Что он там толковал мне вдогонку? Уточню-ка. Так, на всякий случай.
Я перехожу через улицу и встречаюсь с ним взглядами. Пялится прямо на меня черными своими глазищами, словно прожигает. А рожей так вжался в стекло, что та аж побелела.
И мне вдруг начинает казаться, что лицо его движется навстречу. То есть даже не только его лицо, а вся улица. Я стою вроде на месте, а небоскреб этот очень быстро летит прямо на меня.
И звуки все пропали.
Еще успеваю понять, что это не небоскреб летит мне навстречу, а я лечу навстречу небоскребу. Успеваю почувствовать, что в спину мне бьет невидимая сокрушительная сила, а вместе со мной несется вперед целая волна мелкой пыли и бетонной крошки.
А потом вместе с этой волной я врезаюсь в асфальт. Прямо носом и раскрытыми ладонями.
И сразу же накрывает волной звуков — грохот, свист, звон стекла, чьи-то вопли, улюлюканье сигналок, трели комов, вой сирен.
Нечем дышать. Сплевываю кровь, задыхаясь от едкой пыли, кроме которой ничего вокруг нет. Пытаюсь ползти на четвереньках, кашляя и харкая. А кругом только пыль, пыль, пыль. Она набивается в глаза и уши.
Мир плывет перед глазами. Мир рассыпается по частям.
А я пытаюсь удержать в памяти лишь одно. Кажется, самое важное: «… в Карантине, в секторе бэ-двенадцать, там где библиотека была… оплавленные качели, такие перекрученные. Мы насадили банку из-под бобов на одну из штанг. Точный ориентир… Если когда-нибудь тебе захочется копнуть глубже. Захочется узнать ответы»…
Страница 8 из 8
