Ключ к безмолвию

Ехал к сыну, через полстраны, день рождения, здоровый пушистый коричневый медведь на соседнем сиденье. Не помню имени — сына, не медведя. Женщину, которая его родила, тоже не помню. Неважно.

Пустой бак, обычное дело, остановился на заправке, подождал — никого. Пошел поискать хозяина — не нашел. Потом сгустился туман, а в тумане была детская фигурка, неясные тени и звонкий крик. Бежал, хотел помочь. Только сбился, заплутал в прямых улицах городка. Как — не знаю. Туман, должно быть.

Когда это? Да, всего лишь утром. Потом был труп в кафе, глядящий вырванными глазами на листок меню с намалеванным кем-то смайликом. Было шипение радио, были твари, выходящие из тумана, выползающие из-под машин. Ни одного живого человека и мокрые щупальца, распластанные в воздухе. Да еще сирена и тьма, накатывающая на город тошнотворными волнами.

Самое плохое — странное чувство, что мне нужно двигаться, во что бы то ни стало преодолевать город — будто он противодействует мне, стремится укрыть что-то. Но, мелькает иногда мерзкое сомнение — вдруг нет? Вдруг — заманивает?

Проверяю двери по левой стороне коридора — второй этаж, невысоко, спрыгну. Только бы… Одна подается. Квартира чуть светлее коридора. Остатки мебели свалены у разбитого окна, тянет запахом прелого дерева. Подхожу поближе, разглядываю гору хлама — будто бульдозером сворочена в одну омерзительную кучу вся обстановка квартиры.

За окном несутся клочья тумана и проглядывает кирпичная стена. За спиной вдруг — шаги и скребущий звук. Оборачиваюсь.

Неторопливо идет вперед чудовищной, вихлястой походкой. Сзади — чертит по полу лезвие огромного ножа в рыжих пятнах. Ноги в грязных сапогах мерно поднимаются и опускаются, как в замедленной съемке. Вместо лица — мятая жесть в темных пятнах. Похож на тварей, но — куда страшнее.

Торопливо лезу на гору хлама.

Открывать окно времени нет.

… черт, но!

Я же не коммандос, второй этаж… Стреляю в центр жестяной морды.

Звон и грохот.

Движется.

Ныряю в окно. Остатки стекла разлетаются, режут шею и спину. Туман… Четыре пули Бежал. Бежал, натыкаясь на деревья, фонари, указатели, парковочные столбы. Трещало радио, мелькали размазанные по туману фигуры. Влажный воздух тяжело входил в легкие, заставлял кашлять, сбивал шаг. В кафе влетел, не задумываясь, хлопнул дверью так, что задребезжали стекла и посыпались с потолка хлопья побелки. Забился за стойку, в сырую темень, и долго не хотел включать фонарь. Потому что — вдруг, сейчас, прямо напротив. И тогда — только умереть.

Я не думал, что это шутка. Я не воспринимал это как простое приключение. Но — было ощущение, что всё сейчас — вот-вот, чуть-чуть — закончится. Проклятый туман. Что с этим городом?

Сдвигаю к двери два столика, кладу третий вверх ногами на их гладкие спины. Сомневаюсь, что это поможет, но так спокойнее. За окнами кафешки нет тумана — только ночь. Закрываю все жалюзи, отгораживаюсь от темноты.

Обхожу помещение — пусто. Повсюду слой пыли, осколки разбитых бутылок. С лакированной поверхности стойки крикливо-газетно: «Педофил зверски убивает собственную жену и ребенка». Смотрю на число — прошлая неделя. Значит? Не знаю.

Засыпаю на поставленных в ряд стульях — позади стойки. Иллюзия безопасности. Сквозь сон — будто бы сирена, собачий лай и колокольный звон. Что явь, что греза — не разобрать. В городе есть церковь? Тону… … и выныриваю под звон разбитого стекла и громкие аплодисменты. Чудовище сидит на ножке стола у двери, отчаянно хлопая огромными кожистыми крыльями в попытках удержаться на крошечном насесте. Спросонья долго ищу револьвер, вскидываю, целюсь. Здесь невозможно промахнуться. Сквозь уползающий в разбитое окно дым долго разглядываю клювастую морду твари. Мертвая и оскаленная, она сохраняет удивительно глумливое выражение.

Три пули С утра было солнце, но потом, не помню уже, когда, наполз, обнял город всё тот же туман, сырой, с явным озерным запахом и привкусом водорослей. Мальчишка стоял на перекрестке, засунув руки в карманы, и смотрел на каменный фасад с клыкастыми каменными тварями, стерегущими вход. «Морг» — чертили по камню в тумане прямые рубленые буквы.

Страшно. А ему нет? Но — живая душа.

— Эй, парень… — вязнут в тумане, мерзко пружинят между губами слова.

— Что ты здесь делаешь? Где все? Что с городом?

— Я ищу свою маму, — говорит он. Глаза удивительно синие и чистые.

— Она тут… Тонкая рука тянется к черному фасаду напротив. Молчу.

— Работает, — добавляет пацан. Лет семь, наверное. Не больше. Если он здесь, значит? Не знаю!

— Идем, поищем ее. Ты не видел… еще кого-нибудь?

— Нет.

Высокие белые двери пропускают внутрь. Чуть скрипят петли, тлеют лампы на стенах и холодит кожу мерзлый, пропахший больницей ветер. Наверху вращается огромный вентилятор, лениво рассекая лопастями воздух.

— А где твой папа?

— Он умер.

В маленьком холле безлюдно, пустуют высокая белая стойка и два кожаных диванчика. За единственной незапертой дверью — ступеньки вниз. Свет там помигивает, похоже — скачет напряжение.

— Сиди здесь. Я поищу твою маму.