Ключ к безмолвию

Шагаю вниз, и холод поднимается от щиколоток к поясу и выше, охватывая дрожью тело.

Столы с белыми простынями, блестящий кафель, стена с железными дверцами. И одинокая фигура в белом халате, переходящая от стола к столу. Лампы на потолке мигают синхронно и размеренно. Свет — тьма — свет… — Сестра! — говорю, а оказывается — кричу во весь голос, и прокатывается по залу жуткий отголосок собственного слова. Глупо и неуместно звучит — какая еще сестра? Но она оборачивается. Черные волосы падают на лицо. Лампы опять гаснут. Мгновение темноты тянется долго, долго, долго — и слышны торопливые шаркающие шаги.

Свет.

Сутулость, переходящая в уродство. Прижатая левая рука, перекореженная правая. Искаженное, злобное лицо. И — пустые манекенные глаза. Уже совсем близко, замахивается обрезком трубы — на конце налипла какая-то слизь, волосы и клочья чего-то… Тьма.

Молчание и грохот расколотого железом кафеля. Отскакиваю в сторону, что-то мягкое под руками, не держит, отлетает в сторону, ноги скользят, свист железа где-то совсем рядом.

Свет.

Стоит спиной. Неподвижно, занеся трубу для удара. Вылитый манекен. Не видит. Белый халат весь в пятнах. Вытаскиваю револьвер, крадусь к выходу. Не слышит.

Тьма.

Взбегаю по ступенькам. Оборачиваюсь.

Лампы внизу снова вспыхивают, вижу ее — идет, несбалансированной, дерганой походкой. Марионетка на веревочках, но — видит. Слышит. Чует.

Вспоминаю, как она двигалась — от одного стола к другому. Вспоминаю потемневший конец трубы. Безумие.

Выстрел.

Тьма.

Мальчишка ждет на кожаной скамье, болтая ногами над кафельным полом.

— Знаешь, твоя мама… Его лицо освещает неожиданная догадка:

— У нее же сегодня выходной! Она дома!

И такая уверенность в этом чистом голоске, что и я верю.

Две пули Дом мертв. Это так же очевидно, как туман, холод и далекий надтреснутый вопль колокола. Разбитое стекло в окне, засыпанная листьями дорожка, футбольный мяч на крыльце и пустая собачья будка. Внешние признаки, ерунда. Дух смерти затаился глубже, в ультрафиолетовом, должно быть, диапазоне. Страшно заходить внутрь.

— Подожди здесь, а?

Соглашается. Дверь не заперта.

Маленький, чистый домик. Сумрачно. Пыльно. Зачехленная мебель во всех комнатах. Никого.

Скрипит под ногами узкая деревянная лестница. На втором этаже мебели нет вовсе, а одна дверь заперта. Прикладываю ухо. Вроде бы, скрип. Вроде бы — голос.

Четыре удара ногой в область замка. Только потом понимаю, что боюсь — страшно, до дрожи, до ледяного ужаса боюсь того, что могу увидеть. Но внутри темно, и, кажется, пусто. Фонарик высвечивает свисающую с потолка петлю. Веревка кажется туго натянутой. Внизу — опрокинутый стул, а на стене под светом фонаря — тень повешенного. Склоненная набок голова. Растопыренные пальцы рук, одна нога короче другой. Тела нет, но веревка натянута, скрипит и раскачивается под невидимым грузом. Торопливо выключаю фонарь.

Спускаясь, думаю, что же делать с мальчишкой. Шагая к двери, думаю, что это лишняя обуза. Открывая дверь, думаю, что вдвоем все равно лучше. Что — не брошу. Что — спасемся.

Он лежит на покрытой сухими кленовыми листьями траве, и облезлый пес рвет его лицо, наступив на грудь тощими лапами. Стреляю — пса отшвыривает в сторону. Но со всех сторон из тумана выныривают другие — грязные, безумные, в ободранных шкурах, будто поеденных кислотой. С темными блестящими глазами. Не стреляю. Захлопываю тонкую фанерную дверь, приваливаюсь спиной, и слушаю, как беснуются, рычат, грызутся за ней. Потом — ухожу через черный ход.

Последняя пуля Выбрался. Шоссе уводит прочь из города. Щетина на лице, пятна на рубашке, когда-то светло-синей, теперь — бурой. Но — туман уже не так плотен, и собачий лай не мешается по ночам с человеческими криками.

Домик стоял совсем рядом с дорогой, укутанный в облезлые жасминовые кусты, и к его дверям кралась по разделительной полосе скорая ночь. Зашел, еще не зная, чем обернется. Тонкий кремовый ковер, а под ним — дыра. Наступил, не заметил. Ухнул вместе с ковром. Катакомбы и плеск луж под ногами. Туфли промокли. Три раза натыкался на проклятый ковер — хожу кругами. Все стены одинаковые, пробовал выцарапывать отметки — не замечаю их. И — шаги, постоянно, где-то рядом, где-то за стеной — неспешные, тяжелые. А еще резкий железный скрип, будто волочится что-то по камню. Кажется, знаю, что. Боюсь. Хожу по кругу. Боюсь. По кругу.

Неприметная дверь в маленьком тупичке. Толкнул так, что вдарила в стену колоколом, покатился вниз по ступеням — лишь бы подальше от этих шагов. Бежал минуту, может, две — через ступеньку, грохоча туфлями, хватаясь за стены. Задержался на секунду у очередной двери, рванул на себя, шагнул… Балансировал на краю секунды две, должно быть. Потом — рухнул в сырую темноту, вдыхая запах плесени, крича — без надежды на отклик.

Крохотная, действительно крохотная комната. Метр на метр, не больше. Сидеть — можно, лежать — уже нет. Сырые стены. Под ногами — мягкая куча какого-то мусора. Включаю фонарь — прямо перед глазами траченная ржавчиной дверь. Открываю. Вхожу.