Фандом: Вселенная Элдерлингов. Один день из жизни Шута, в период, когда Йек и Янтарь жили в Бингтауне. Легло ли было Шуту выдавать себя за Янтарь и не спалиться? В самом ли деле Белый Пророк существо неопределенного пола, отношениями полов не интересующееся?
84 мин, 54 сек 7609
Стоило ему коснуться руками ее шеи, как Йек становится сама собой: лягнула ногой по голени, думая, что сможет вырваться, воспользовавшись его болью. Не оборачиваясь, долбанула затылком в нос, но парень попался крепкий, на удар не отреагировал и повалил Йек на землю.
Сидя на обмякшем противнике, нажимаю ему пальцами в нужную точку, чтобы он впал в обморочное состояние. Сработало. Йек уже разошлась, как только она умеет. На лице у нее во время настоящей опасности появляется немного сумасшедшее выражение.
В лунном свете не разглядеть, но я знаю эту полубезумную улыбку. Слышатся удары и ее пояснения, пальцами в глаза: «не на ту нарвался». И собственной головой по носу: «тварь». Пусть это больно и ей самой, но ему еще больнее: «сволота поганая»! И в челюсть: «нелюдь»! Потом под дых: «сдохни, скотина»! И между ног: «я тебе такой гоголь-моголь устрою, вовек забудешь, как под чужие юбки лазить». Парень корчится, пытаясь прикрыться руками, а она бьет ногами куда попало, уже без надобности, от злости.
— Йек! Не убивай! — я бегу к ней, но Йек не слышит, продолжая пинать обмякшее, скулящее тело.
Хватаю за талию, пытаясь сдержать, и едва успеваю уклониться от ее удара: в таком состоянии она будет молотить по всему, что под руку попадется.
— Пусти, убью гада! — вырывается Йек.
Я держу крепко, успокаивающе шепчу на ухо:
— Оставь, он уже свое получил.
Не отпускаю, пока она не прекращает вырываться и не спрашивает:
— А ты со своим-то хахалем что сделала? Лежит тихо, будто скопытился.
— Он поспит немного, — отвечаю самым безмятежным голосом, чтобы она успокоилась.
Голос Йек звучит высоко, с несвойственными для нее истерическими нотками:
— Колыбельную ты ему что ли спела?
— Вот еще, — мне вдруг становится смешно. — Знаю пару точек на шее. Просто нажать и он теперь в царстве сна. Или в глубоком обмороке, неважно. Главное — не с нами. Полежит так и очухается. И дружку своему поможет.
— Пусти, — просит Йек, хочу ему тоже по яйцам вмазать.
— Зачем?
Женщинам не объяснить насколько это больно. Но, пожив в роли женщины, знаю, что и мужчинам многое не понять.
— Нет, тебе его жалко что ли? — возмущается Йек: — А он тебя жалеть не собирался. В жопу трахнуть хотел!
— Но не трахнул же.
— Все равно ему надо все причиндалы отбить, чтобы в другой раз кому другому от него не досталось.
— Они больше никого не тронут, — надо ее поскорее уводить отсюда: — Ты их, похоже, до смерти перепугала. И пойдем уже, а то мне что-то тут гулять разонравилось.
— Мне что-то тоже, — кивает Йек, и начинает хохотать.
Мы бредем по пустой дороге, а она все смеется и не останавливается. Потому, что Йек никогда не плачет. «От слез только красные глаза, распухший нос и никакого толку», — это она так говорит, каждый раз, когда ей хочется разреветься. Поэтому она смеется и смеется, пока не замечает, что мы стоим посреди дороги.
— Все уже позади, — ласково успокаиваю и протягиваю Йек платок.
— Это слезы от смеха, — объясняет Йек.
— Ну, конечно, от смеха. Из носа течет тоже от смеха.
Йек отводит мою руку в сторону, и сморкается, зажав ноздрю пальцем, прямо на обочину.
— Делов-то! Буду я еще свои сопли в кружевные тряпочки заворачивать.
— У тебя все лицо полосатое.
Йек небрежно проводит ладонями по щекам:
— Все?
Мягко прикасаясь, платком вытираю ей лицо, поправляю выбившиеся из хвоста пряди волос.
Мне, больше чем она может себе представить, понятна ее истерика. С любовью приготовленный ужин просится наружу. Едва успев зажать рот рукой, бросаюсь в кусты.
— Ты чего это вдруг траванула, еда хорошая была и пили мы правильно, — без церемоний интересуется Йек, стоит мне вернуться.
Ничего личного не осталось между нами, почти каждый мой шаг у нее на виду. Неужели я действительно настолько хороший актер, если она до сих пор не догадалась, что никакая я не женщина?!
Устало объясняю:
— Для меня это не вдруг. Если помнишь, нас тут изнасиловать хотели. А потом моя дорогая подруга, на моих глазах, чуть человека голыми руками не убила. Тебе странно, что меня это несколько огорчило?
— Считай, ты его спасла. А я убила бы эту мразь. Только не голыми руками, а ногами, а если бы ты меня накануне нож не заставила дома оставить, он бы уже своей кровью захлебнулся, — уточняет Йек.
— Руками, ногами — неважно. Суть убийства от этого не меняется.
Йек обиженно засопела, я давно ждал удобного случая и теперь, понимая, что момент подходящий, чуть помедлив, прошу:
— Я совсем не могу драться, причинять кому-то боль, даже если надо себя защитить, мне это тяжело: и душу и тело выворачивает. Знаю необходимые приемы, но все равно не боец. Иногда, вот как сегодня, это просто необходимо. Йек, дружище, а ты можешь быть моей телохранительницей?
— Разве я не охранница?
— То мы про магазин договаривались, а насчет себя лично, я тебя как друга прошу.
Мне не рассказать ей, сколько лет я живу под страхом преследования и осознанием того, что все мои тайны могут быть раскрыты. И, случись то, чего опасаюсь, мне одному точно не спастись.
Сидя на обмякшем противнике, нажимаю ему пальцами в нужную точку, чтобы он впал в обморочное состояние. Сработало. Йек уже разошлась, как только она умеет. На лице у нее во время настоящей опасности появляется немного сумасшедшее выражение.
В лунном свете не разглядеть, но я знаю эту полубезумную улыбку. Слышатся удары и ее пояснения, пальцами в глаза: «не на ту нарвался». И собственной головой по носу: «тварь». Пусть это больно и ей самой, но ему еще больнее: «сволота поганая»! И в челюсть: «нелюдь»! Потом под дых: «сдохни, скотина»! И между ног: «я тебе такой гоголь-моголь устрою, вовек забудешь, как под чужие юбки лазить». Парень корчится, пытаясь прикрыться руками, а она бьет ногами куда попало, уже без надобности, от злости.
— Йек! Не убивай! — я бегу к ней, но Йек не слышит, продолжая пинать обмякшее, скулящее тело.
Хватаю за талию, пытаясь сдержать, и едва успеваю уклониться от ее удара: в таком состоянии она будет молотить по всему, что под руку попадется.
— Пусти, убью гада! — вырывается Йек.
Я держу крепко, успокаивающе шепчу на ухо:
— Оставь, он уже свое получил.
Не отпускаю, пока она не прекращает вырываться и не спрашивает:
— А ты со своим-то хахалем что сделала? Лежит тихо, будто скопытился.
— Он поспит немного, — отвечаю самым безмятежным голосом, чтобы она успокоилась.
Голос Йек звучит высоко, с несвойственными для нее истерическими нотками:
— Колыбельную ты ему что ли спела?
— Вот еще, — мне вдруг становится смешно. — Знаю пару точек на шее. Просто нажать и он теперь в царстве сна. Или в глубоком обмороке, неважно. Главное — не с нами. Полежит так и очухается. И дружку своему поможет.
— Пусти, — просит Йек, хочу ему тоже по яйцам вмазать.
— Зачем?
Женщинам не объяснить насколько это больно. Но, пожив в роли женщины, знаю, что и мужчинам многое не понять.
— Нет, тебе его жалко что ли? — возмущается Йек: — А он тебя жалеть не собирался. В жопу трахнуть хотел!
— Но не трахнул же.
— Все равно ему надо все причиндалы отбить, чтобы в другой раз кому другому от него не досталось.
— Они больше никого не тронут, — надо ее поскорее уводить отсюда: — Ты их, похоже, до смерти перепугала. И пойдем уже, а то мне что-то тут гулять разонравилось.
— Мне что-то тоже, — кивает Йек, и начинает хохотать.
Мы бредем по пустой дороге, а она все смеется и не останавливается. Потому, что Йек никогда не плачет. «От слез только красные глаза, распухший нос и никакого толку», — это она так говорит, каждый раз, когда ей хочется разреветься. Поэтому она смеется и смеется, пока не замечает, что мы стоим посреди дороги.
— Все уже позади, — ласково успокаиваю и протягиваю Йек платок.
— Это слезы от смеха, — объясняет Йек.
— Ну, конечно, от смеха. Из носа течет тоже от смеха.
Йек отводит мою руку в сторону, и сморкается, зажав ноздрю пальцем, прямо на обочину.
— Делов-то! Буду я еще свои сопли в кружевные тряпочки заворачивать.
— У тебя все лицо полосатое.
Йек небрежно проводит ладонями по щекам:
— Все?
Мягко прикасаясь, платком вытираю ей лицо, поправляю выбившиеся из хвоста пряди волос.
Мне, больше чем она может себе представить, понятна ее истерика. С любовью приготовленный ужин просится наружу. Едва успев зажать рот рукой, бросаюсь в кусты.
— Ты чего это вдруг траванула, еда хорошая была и пили мы правильно, — без церемоний интересуется Йек, стоит мне вернуться.
Ничего личного не осталось между нами, почти каждый мой шаг у нее на виду. Неужели я действительно настолько хороший актер, если она до сих пор не догадалась, что никакая я не женщина?!
Устало объясняю:
— Для меня это не вдруг. Если помнишь, нас тут изнасиловать хотели. А потом моя дорогая подруга, на моих глазах, чуть человека голыми руками не убила. Тебе странно, что меня это несколько огорчило?
— Считай, ты его спасла. А я убила бы эту мразь. Только не голыми руками, а ногами, а если бы ты меня накануне нож не заставила дома оставить, он бы уже своей кровью захлебнулся, — уточняет Йек.
— Руками, ногами — неважно. Суть убийства от этого не меняется.
Йек обиженно засопела, я давно ждал удобного случая и теперь, понимая, что момент подходящий, чуть помедлив, прошу:
— Я совсем не могу драться, причинять кому-то боль, даже если надо себя защитить, мне это тяжело: и душу и тело выворачивает. Знаю необходимые приемы, но все равно не боец. Иногда, вот как сегодня, это просто необходимо. Йек, дружище, а ты можешь быть моей телохранительницей?
— Разве я не охранница?
— То мы про магазин договаривались, а насчет себя лично, я тебя как друга прошу.
Мне не рассказать ей, сколько лет я живу под страхом преследования и осознанием того, что все мои тайны могут быть раскрыты. И, случись то, чего опасаюсь, мне одному точно не спастись.
Страница 16 из 23
