Когда я умер

Тихо, тихо, не кричи, жизнь утекает из тебя, а вместе с ней — и твой голос. Отрывистое чавканье голодных монстров. Я предпочитаю не думать, что я — один из них. На мгновенье оторвавшись от пульсирующей вены на сгибе локтя, я вижу затылок Фридриха, ритмичными сладострастными нажимами сосущего кровь из ярёмной вены, — шея всегда достается лидерам. Рядом, прильнув к уже бледному запястью женщины (тонкий золотой браслет спущен и ниткой лежит на ладони), грызёт его Якоб. Усики у него заляпаны кровью. И, наконец, я — алчущий поклонник алой струи, пульсацией бьющей из живота.

Блаженство. Что кровь творит с нашим сознанием? С каждым новым глотком тёплое кровяное безвкусие ощущается всё более лёгким, пенистым, словно разум накладывает на поступающую в рот жидкость впечатления о других напитках — лучших из когда-либо пробованных. В голове начинает складываться музыка. Но не та, чёткие фразы которой обретают потом осмысленную запись на нотном стане и методично разбираются оркестрантами и уставшими исполнителями вокальных партий. Иная музыка. Плотная, как гудящий в прибрежной пещере морской ветер, вихрящаяся, многоголосая, и голоса в ней подобны песку, неуловимые и текучие. Дикие, наполненные пьянящей яростью крики, что омывали и распаляли багровое беспамятство наших предков, заставляя их бросаться в битву, в которой не выжить; ритмичный бой о гулкую антилопью кожу, сопровождавший шаги жреца, взметывающего сухую горячую пыль тонкими подошвами сандалий, звон кимвал, двойное змеиное дрожание авлоса. Экстатическая музыка, за возможность услышать которую ещё раз я отдал бы жизнь, — и от которой через несколько секунд не останется и следа.

А они, чавкающие рядом, что слышат они у себя в головах? Музыку ли? Охватывает ли их чувство звенящей, молчаливой красоты, словно бы Бог тут, рядом: кошмарный парадокс бытия, по которому вампир ощущает близость божественного тогда, когда уничтожает другое существо. Бог сделал меня вампиром: хотел ли он, чтобы я жил в согласии со своим естеством, или же мне должно бороться с ним? И почему он словно приближает нас к себе в моменты, когда мы низвергаемся в самую глубину творимого нами кошмара? Мне это неизвестно.