Здесь всё абсолютно белое — белые стены, белые простыни, белые столики, белые халаты. Коврики для ног тоже были бы белыми, но здесь нет ни ковриков, ни ног. А колёса после прогулки просто протирают спиртом…
24 мин, 3 сек 16043
Перевернулся на первом же серьёзном повороте. Швырнуло вниз, крутануло, гайки не выдержали, мотор пробил спинку сиденья (это была старая модель) и большой винт всю ночь потрошил ему задницу. Когда утром послали двух ребят из Крематория, оказалось, что он ещё отчасти жив. Даже мортальную энцефолограмму успели снять.
Коляска дёрнулась, на мгновение мелькнула уже далёкая-далёкая стена с чёрным пятном автоматического пулемёта в ажурных зарослях «колючки», и вот уже пошла более или менее ровная почва. Все дружно вырубают вторую, а то и третью передачу и теперь мы жужжим не как обкуренные пчёлки, а скорее как стадо бычков, которых целый год кормили горохом.
Поодаль висит красный шар, а под ним уже суетятся киношники в фирменных чёрных трико с синими семёрками на груди. Разумеется, сами они нас снимать не будут. Эти бритые уроды только расставят бронированные камеры, а потом отбегут в Бункер потягивать пиво и болтать о работе, бабах, бактериологической войне и прочих мирных вещах.
Мы несёмся к Площадке широким полукругом, врубив передачи на максимум, и вдобавок сучим атрофированнымикультяпками. Трепещи, Минздрав — к вам едут инвалиды!
Впереди — волосы развеваются, счастливая улыбка, между ног поблескивает пока выключенный вибратор — самолично Ювк, наша гордость и полноценный набор внегосударственной секс-символики в одной коляске. Проезжая мимо комментатора-компрометатора (он бойко бормочет в микрофон что-то насчёт начала заезда и рабочих мест для детей-инвалидов) она поворачивается, делает милую улыбочку (оператор даёт крупный план) и с наслаждением выставляет перед объективом кулак с оттопыренным средним пальцем.
Вибраторы стали встраивать с полгода назад. Сначала как эксперимент, потом как успокоительное, а потом всё-таки как возбуждающее. Потом по желанию, потом обязательно, но можно выключить, хотя не у всех получается. В причину смерти пишут «внутреннее кровотечение».
О мальчиках, напротив, никакой заботы. Это всё потому, что на нас экспериментировать неинтересно.
Подъехали и, немного потолкавшись колясками, вытянулись в ряд как раз перед лесополосой. Возле нас пока только санитары, а телевизьянки поодаль, возле машин, берут своё обычное интервью у группки прилизанных белых халатов. Больше всех бормочет объёмистый старик с лысиной и золотистыми очочками — самолично главврач Сверлов. Недавно, говорят, получил Государственной Премию, уже девятую. У него что ни месяц, то очередная премия, ведь в то время как его коллеги искали новые способы лечения, он нашёл новые способы финансирования. Нужно знать, что искать!
Легонько ударили в колесо. Оглядываюсь — Ювк.
— В меня, надеюсь, стрелять не будешь, — и улыбается.
— А кто его знает. Если будешь за наших — может быть, и не буду.
— (очень ласково) Скотина!
— Приятно познакомится — Петя.
Наконец, с врачами закончили. Операторы с обслугой ползут к нам, а халаты забираются в машину и трогают прямо в Лечебницу. С телевизьянками остались только пара санитаров и, разумеется, наш аппаратчик Аникеев. Вот он, шагает в самой середине — тощая фигура, белые волосы и, разумеется, очки. Его узнает каждый — девятнадцать выпусков «Киндервагена» не бублики с корицей.
Аникеев отделяется и ныряет в свою вотчину — белый фургончик с красным крестом, откуда, собственно, и управляют всем процессом. Оператор снимает нас общим планом, и мы поочерёдно улыбаемся и машем руками. Коляски на всякий случай обесточены — такая кавалькада хромированных инвалидок вполне может смести с лица земли и охрану, и операторов, и машину главврача, которая как раз заползает в железные ворота Лечебницы.
Улыбаюсь в чёрный, как смородина, глазок камеры и представляю, что сейчас там, в корпусах, в этих теплицах для бесценных уродов за окнами из пуленепробиваемого пластика. Всюду, всюду по всем этажам и комнатам попискивает сирена, перемигиваются зелёные огоньки и все, все коляски, носилки, переносные кушетки разворачиваются к вечно серым экранам, где начинают бежать первые титры «Киндервагена». Шёпот, шуршание бумажек, ставки, предположения и радостные крики, как только в кадре появляется знакомая рожа. По углам всегда стоят санитары, но для тех, кто изогнулся в колясках, кто приподнялся на кушетках, кто пытается разглядеть далёкий экран сквозь пластиковый пузырь катетера, они не существуют. Белые призраки прекрасно это знают и безмолвно сливаются с белоснежными стенами, растворяясь в сизом вечернем полумраке…
Бред, причём полный! Никто на вас не смотрит, сейчас только предварительная съёмка. Потом будет монтаж, и покажут, как и раньше, только через неделю, в пятницу вечером.
Камеру сворачивают, и вся толпень дружно забирается в фургончик. Захлопывают дверцы, фургончик трогается. Поднимая целую тучу пыли, сворачивает в сторону Бункера и скрывается за холмом.
Коляска дёрнулась, на мгновение мелькнула уже далёкая-далёкая стена с чёрным пятном автоматического пулемёта в ажурных зарослях «колючки», и вот уже пошла более или менее ровная почва. Все дружно вырубают вторую, а то и третью передачу и теперь мы жужжим не как обкуренные пчёлки, а скорее как стадо бычков, которых целый год кормили горохом.
Поодаль висит красный шар, а под ним уже суетятся киношники в фирменных чёрных трико с синими семёрками на груди. Разумеется, сами они нас снимать не будут. Эти бритые уроды только расставят бронированные камеры, а потом отбегут в Бункер потягивать пиво и болтать о работе, бабах, бактериологической войне и прочих мирных вещах.
Мы несёмся к Площадке широким полукругом, врубив передачи на максимум, и вдобавок сучим атрофированнымикультяпками. Трепещи, Минздрав — к вам едут инвалиды!
Впереди — волосы развеваются, счастливая улыбка, между ног поблескивает пока выключенный вибратор — самолично Ювк, наша гордость и полноценный набор внегосударственной секс-символики в одной коляске. Проезжая мимо комментатора-компрометатора (он бойко бормочет в микрофон что-то насчёт начала заезда и рабочих мест для детей-инвалидов) она поворачивается, делает милую улыбочку (оператор даёт крупный план) и с наслаждением выставляет перед объективом кулак с оттопыренным средним пальцем.
Вибраторы стали встраивать с полгода назад. Сначала как эксперимент, потом как успокоительное, а потом всё-таки как возбуждающее. Потом по желанию, потом обязательно, но можно выключить, хотя не у всех получается. В причину смерти пишут «внутреннее кровотечение».
О мальчиках, напротив, никакой заботы. Это всё потому, что на нас экспериментировать неинтересно.
Подъехали и, немного потолкавшись колясками, вытянулись в ряд как раз перед лесополосой. Возле нас пока только санитары, а телевизьянки поодаль, возле машин, берут своё обычное интервью у группки прилизанных белых халатов. Больше всех бормочет объёмистый старик с лысиной и золотистыми очочками — самолично главврач Сверлов. Недавно, говорят, получил Государственной Премию, уже девятую. У него что ни месяц, то очередная премия, ведь в то время как его коллеги искали новые способы лечения, он нашёл новые способы финансирования. Нужно знать, что искать!
Легонько ударили в колесо. Оглядываюсь — Ювк.
— В меня, надеюсь, стрелять не будешь, — и улыбается.
— А кто его знает. Если будешь за наших — может быть, и не буду.
— (очень ласково) Скотина!
— Приятно познакомится — Петя.
Наконец, с врачами закончили. Операторы с обслугой ползут к нам, а халаты забираются в машину и трогают прямо в Лечебницу. С телевизьянками остались только пара санитаров и, разумеется, наш аппаратчик Аникеев. Вот он, шагает в самой середине — тощая фигура, белые волосы и, разумеется, очки. Его узнает каждый — девятнадцать выпусков «Киндервагена» не бублики с корицей.
Аникеев отделяется и ныряет в свою вотчину — белый фургончик с красным крестом, откуда, собственно, и управляют всем процессом. Оператор снимает нас общим планом, и мы поочерёдно улыбаемся и машем руками. Коляски на всякий случай обесточены — такая кавалькада хромированных инвалидок вполне может смести с лица земли и охрану, и операторов, и машину главврача, которая как раз заползает в железные ворота Лечебницы.
Улыбаюсь в чёрный, как смородина, глазок камеры и представляю, что сейчас там, в корпусах, в этих теплицах для бесценных уродов за окнами из пуленепробиваемого пластика. Всюду, всюду по всем этажам и комнатам попискивает сирена, перемигиваются зелёные огоньки и все, все коляски, носилки, переносные кушетки разворачиваются к вечно серым экранам, где начинают бежать первые титры «Киндервагена». Шёпот, шуршание бумажек, ставки, предположения и радостные крики, как только в кадре появляется знакомая рожа. По углам всегда стоят санитары, но для тех, кто изогнулся в колясках, кто приподнялся на кушетках, кто пытается разглядеть далёкий экран сквозь пластиковый пузырь катетера, они не существуют. Белые призраки прекрасно это знают и безмолвно сливаются с белоснежными стенами, растворяясь в сизом вечернем полумраке…
Бред, причём полный! Никто на вас не смотрит, сейчас только предварительная съёмка. Потом будет монтаж, и покажут, как и раньше, только через неделю, в пятницу вечером.
Камеру сворачивают, и вся толпень дружно забирается в фургончик. Захлопывают дверцы, фургончик трогается. Поднимая целую тучу пыли, сворачивает в сторону Бункера и скрывается за холмом.
Страница 2 из 7
