Коньки

Лёд был отличный: прошедшая оттепель раскатала и переплавила все бугры в ровное озеро, а налетевший накануне морозец аккуратно превратил это озеро в гладкое зеркало. Снег с ясного неба не сыпал — потому весь каток был маняще чист. И предоставлен им двоим — мелюзгу к вечеру разобрали по домам родители, а пацаны застряли у телевизоров: по ящику передавали «Динамо»-«ЦСКА» — матч, который пропустить не имел права ни один уважающий себя болельщик…

Он во все глаза пялился на Настю, ослепительно смотревшуюся в лучах освещавших площадку прожекторов в своём жемчужно-сером костюмчике для фигурного катания. Кататься, по большому счёту, она не умела — потому трогательно повизгивала и при первой возможности хваталась за Горша. Чему он был только рад — это позволяло ему изображать из себя тренера-наставника чемпионов. Оба смеялись — хотя от привычной тревоги Горшу избавиться не удалось. Но он загнал её поглубже — стараясь сохранить праздник для обоих…

Впрочем, закончилось всё раньше, чем им хотелось: время от времени Настя морщилась, причём, всё чаще и чаще. Наконец она сказала:

— Что-то у меня, похоже, носки скатались — ноги трёт… — она страдальчески наморщила носик.

— Давай поправим.

Настя приземлилась на скамейку, Горш присел перед ней и положил её ногу себе на коленку, что б помочь переобуться. Однако, всё оказалось не так просто — «дверка» отказалась распахиваться, несмотря на расстёгнутые липучки. Она словно приросла! Когда Горш слишком сильно дёргал, Настя непроизвольно вскрикивала и морщилась.

Со второй ногой случилась та же история: коньки, словно хищник вцепились в жертву, не желая отдавать добычу.

Кончилось всё тем, что Горш слишком сильно дёрнул — и Настя застонала особенно болезненно. Горш испугался — он корил себя за неаккуратность и страдал от того, что причинил боль подруге.

А дальше… Дальше оба испуганно глядели на капли крови, падавшие из ботинка на белый снег. Это было уже из ряда вон…

— Я пойду, — сказала Настя. — дома мама поможет. Она всё-таки профессионал по травмам…

— Да, да. Конечно, — засуетился Горш, не зная, как загладить вину и за причинённую боль, и за свою неспособность решить проблему.

Он мгновенно переобулся и с его помощью Настя добралась до подъезда — но, похоже, ей было реально нехорошо: она шла так, словно в ботинки подсыпали раскалённых углей…

Домой Горш возвратился сильно напуганным…

Наутро Горш снова решил позвонить — на вечерние звонки никто не отвечал, но в возникших обстоятельствах настойчивость была совершенно неуместна.

Не было ответа и теперь.

Горш очень встревожился. На него накинулись все прошлые страхи — и он метался по квартире, с трудом соображая, что следует делать.

Наконец он собрался с духом и отправился к Насте.

Долгие трели звонка падали в пустоту — но уйти не было возможности и, отчаявшись, он принялся дёргать дверную ручку. К его удивлению, дверь оказалась не заперта и он вошёл в знакомую квартиру…

— Здравствуй, мальчык, — на пороге гостиной стояла высокая красивая женщина. Она произнесла это приветствие, как робот — без эмоций, но очень аккуратно. Акцент, превративший мягкое «и» в твёрдое«ы», естественно вписался в её странную речь. — Ты пришёл погулять с Настей? Сейчас она будет совсем готова…

Настина мама, — а это была несомненно она, — шагнула в комнату и…

То, что произошло дальше, смешалось для Горша в один непереносимый клубок кипящего ужаса: женщина катила перед собой больничное кресло. А в нём… на нём… там была Настя!

Абсолютно белое лицо, закатившиеся глаза со зрачками не больше булавочного укола, искусанные в кровь губы — струйка крови стекала из уголка рта…

На Насте был вчерашний костюмчик — но вот коньков на ней не было. Как не было и ног…

Ноги кончались посередине лодыжки — обрубки, нелепо торчавшие из-под коленей, были замотаны прямо поверх серых трикотажных рейтузов бинтами, набухшими от крови.

Руки девочки были прикованы к подлокотникам, а сама она явно не способна была контактировать с окружающим миром…

— С коньками у нас вчера была проблема, — сказала всё тем же отмороженным голосом Настина мама. — Но мы её решили. Успешно.

В глазах её плескалось абсолютное безумие. А вот ноги, обутые в красные сапожки, нервно приплясывали в такт каждому слову. Руки же ласкали старую грязную тряпичную куклу с одной ногой…

Горшу почудился сатанинский смех — он прозвучал не в тишине комнаты, а в его голове.

«Мнее понрааввилось… Покупаааю… Вернуу с процентикамии»….

В ужасе, Горш выскочил на лестницу, в сгустившуюся в подъезде тьму.

Он ссыпался по лестнице — проскакивая между пляшущими стенами и падающим потолком. На ощупь он добрался до выхода и через скрипучую дверь вывалился в окружающий мир — как в спасение, как в последнюю надежду. Но этот коварный мир его надежд не оправдал — он тоже растворился в безумии: краски блекнут, формы текут, свет меркнет…

Последний рывок на остатках сил вынес Горша из двора на знакомую когда-то улицу — но горизонт уже рушился.