Коньки

Однако торжество победы оказалось преждевременным — приплясывавшая пара красных сапог описала круг и предательски ударила соперницу в спину. Толчок был несильным, но отвлёк внимание и заставил оглянуться: последняя решающая атака была сорвана. Петух отскочил назад и занялся новым перевоплощением: пестрый петушиный хвост принялся терять перья, в конце концов, превратившись в чешуйчатый змеиный, а с учётом размеров чудовища — так и вовсе в драконий. Чешуёй покрылось и тело монстра, крылья же вовсе стали производить впечатление металлических. Только гигантская башка осталась петушиной — лишь глаза развернулись в орбитах так, что теперь сразу оба могли смотреть на цель, отчего пропала манера по-птичьи поводить головой. Да ещё зрачки из круглых птичьих стали по-змеиному вертикальными — превращая глуповато-озадаченный куриный взгляд во властно-гипнотический.

Разумеется, в комплект ко всему этому преображению монстр вернул себе и ноги — на этот раз без пижонских сапог. Старые мослы, при этом, продолжили свою пляску, неутомимо носясь вокруг.

— Сссмотрееть ссюдаа! — скомандовал монстр. — В глаззааа!

— Ещё чего удумал, змеюка! — ответила бабуля, продолжая размахивать грозным оружием, но не поднимая глаз, что б не встретиться взглядом с противником. Это оказалось всё-таки чрезмерно трудным — потому роковой контакт состоялся: мгновенного пересечения взглядов хватило для того, что б замедлить атакующие движения пилы. Лицо бабушки напряглось, на нём отразилась колоссальная внутренняя борьба — и, наконец, отважный боец застыл каменным изваянием…

— Х-ха! — выдохнул монстр. Взглянув на Горша, он усмехнулся: — А тхыы и тхаак у нас пааинькха и не ррыыпаешься вооввсе. Ай, молодеец…

Чудовище одним ударом клюва выбило из неподвижных рук продолжавшую завывать бензопилу — лязгнув напоследок, та смолкла. Воцарившаяся тишина была полна непереносимого ужаса.

Василиск, — а это исчадье Ада оказалось именно им, — по попугайски схватил трёхпалой лапой бабушку и принялся деловито её расклёвывать: кровавые брызги долетали до Горша и раскалённой лавой жгли ему лицо…

— Аааа! — простонал Горш…

— Тихо, Игорёк, тихо… — бабушка (бабушка))) прохладной ладонью ласково гладила его пылающий лоб. — Приснилось что-то? Нехорошее? Да? Ну, это сейчас пройдёт… Сейчас мы проснёмся — и всё будет хорошо…

— Б… Баа… Бабушка! — ошеломлённо залепетал Горш, проталкивая ошмётки слов сквозь занемевшие губы. — Ты жива! Ты здесь!

Слёзы хлынули неудержимым потоком.

— Эээ… Да ты горишь просто! — удивлённо произнесла она, щупая его лоб. — То-то тебя совсем в бред кинуло. Простыл? Горло не болит?

Тут до Горша дошла вся глубина постигшей его катастрофы — он просто задохнулся от ужаса и стыда.

— Я… я тут… — он не знал, как признаться. — Я, кажется, испачкал простыни… обделался, в общем…

— О, как… — бабушка удивилась. — Ну, так ничего — бывает. Сейчас поправим дело… — она достала из комода свежее бельё. — Двигай в душ, а я тут постель поменяю…

Горш, сгорая от невыносимого стыда, закутался в полотенце и пошлёпал в душ — объяснить, как именно он обделался, ему не хватило сил. Обделался по полной программе — опорожнив не только мочевой пузырь, но и кишечник.

— О, господи! — только и произнесла ошеломлённая бабушка, увидев всю глубину катастрофы. — Завтра же приезжают они! И что я им скажу? — причитая, она распахнула окно, поскольку потревоженная происшествием атмосфера требовала самого глубокого освежения…

Настя выпорхнула из подъезда навстречу Горшу, едва только он подошёл — они чуть не кинулись друг другу в объятья, но, смутившись горячности порыва, лишь взялись за руки. Впрочем, глаза привычно сказали всё: — Ты! Здесь! Как же я тебе рад! Как же я тебе рада!

Они не виделись долго. Очень долго. Горш провалялся в больнице больше месяца — пропустив даже новогодние праздники: по каким-то тайным лечебным соображениям в клинику гости не допускались — и они с Настей лишены были возможности хотя бы поболтать по телефону. Потому истосковались знатно.

Долгожданное свидание решили провести на льду — под предлогом опробования подарочных коньков. Благо, хоккейная коробка, разместившаяся прямо под Настиными окнами, к вечеру обычно освобождалась от оккупировавших по случаю каникул лёд мелюзги или пацанов постарше, истово гоняющих шайбу.

— Пошли? — спросила Настя, цокая по асфальту ярко-синими чехлами своих умопомрачительных коньков.

— Ага! — Горш потряс болтавшимися на шее на связанных шнурках «гагами». Взявшись за предложенную Горшем руку, Настя неуклюже поковыляла через двор к хоккейной коробке. Через пару минут, понадобившихся Горшу, что б скинуть ботинки и зашнуровать коньки, он присоединился к подруге, скользившей по льду в его ожидании.