«Если ты долго вглядываешься в Бездну, то Бездна начинает вглядываться в тебя». Ницше…
39 мин, 43 сек 13146
— А ты с отцом живёшь? — перевёл он после паузы тему на Настю.
— Угу. Только сейчас он на работе.
— В воскресенье?
— А у них в МИДе, что называется, понедельник начинается в субботу…
Горш хмыкнул, вспомнив эту весёлую книжку — похоже, вкусы у них с Настей на удивление совпадали.
— А мама не с вами? Осталась в Польше?
Настя ответила не сразу — и Горш уже хотел извиниться за нетактичный вопрос. Но погрустневшая Настя сказала: — Мама в клинике. Давно уже — два года.
Опять помолчала.
— Это клиника нервных болезней… Ну, в общем, сумасшедший дом, — добавила она, набравшись решимости и взглянув Горшу в глаза.
— Я про это никому не говорю — но тебе не могу не сказать.
Он понимающе посмотрел на неё…
— Мы из-за мамы и переехали сюда, в Союз, — говорить ей было нелегко, слова шли с великим трудом, но Горш всё понимая, не торопил. — А давай я тебе вообще про папу с мамой расскажу? Это вообще-то редкая история…
Горш согласно кивнул и Настя, выйдя из кухни, где они устроили вторую серию «кофепития», вернулась с фотографией в деревянной рамочке.
— Это единственная фотография, сделанная тогда, — сказала Настя. — Их сфотографировал фронтовой корреспондент для полковой газеты.
На старом снимке, потрескавшемся и выцветшем, на фоне чёрных развалин стояли двое: военный в шинели и зимней ушанке — совсем молодой, скорей всего лейтенант, и крепко прижавшаяся к нему девочка — лет десяти, в изодранном пальто, для утепления перевязанном большим клетчатым платком, покрывавшем и голову.
Из-под платка испуганно смотрели глаза — измученные и страхом, и голодом: большие чёрные круги выдавали всё ею пережитое. Свободной рукой девочка судорожно прижимала к себе тряпичную куклу с оторванной ногой — своё единственное сокровище. Руины больших зданий курились дымом, вычернившим снег. Сзади по фронтовой дороге устало топала пехота, шли танки и укрытые брезентом «Катюши».
Подпись: «Варшава. Январь 1945»…
— Папа спас маму из-под развалин и, пока оставался в городе, помогал выжить — приносил паёк, помог определиться в приют… Потом он ушёл дальше, на Берлин — он военный переводчик и служил в разведке, при штабе полка, — тихо, с паузами рассказывала Настя. — А после Победы его снова отправили служить в Польшу… Он вернулся в Варшаву — но много лет со спасённой им девочкой не встречался… У него была напряжённая служба — дела… Как и сейчас, — с еле заметной, но отчётливо пойманной Горшем грустинкой произнесла Настя.
«И в этом мы похожи, — подумал Горш. — Я скучаю по родителям, она тоже скучает. Очень скучает»…
И опять их соединила спасительная нить — они глянули друг другу в глаза и слова поддержки, родившиеся у Горша, стали лишними.
— А дальше… Однажды к нему на улице подошла девушка — и с огромным удивлением отец узнал в ней ту маленькую девочку, что когда-то вытащил из развалин. Оказывается, она не забыла его — и мечтала, что однажды они встретятся, и… — Настя бросила взгляд на затаившего дыхание Горша. — И они встретились! Потому, что все эти долгие годы она искала его — и нашла, когда увидела в газете снимок, сделанный на приёме в посольстве…
— Обалдеть! — только и смог сказать Горш.
Они помолчали.
— И вот мама заболела… — Насте явно было трудно собраться с мыслями. — Врачи сказали, что сказалось всё то страшное, что ей довелось пережить: ведь на её глазах фашисты убили всю её семью…
Паузы стали долгими, но Горш не торопил — он просто взял Настину ладошку в свои и так и держал, не отпуская.
— Маму отвезли в Союз и папа устроил её в лучшую клинику — делать это там, в Польше было нельзя: дипломатия… Потому папа, как мог часто наведывался сюда. А я продолжала учиться в той школе и… и быть его семьёй… А теперь маму выписывают — и мы приехали сюда, что б быть всем вместе…
Горш деликатно воспользовался очень длинной паузой — он не стал что-либо переспрашивать и молчал вместе с Настей, погрузившейся глубоко в себя. Он лишь тихо налил себе кофе — чёрного и без сахара: вкус такого напитка лучше соответствовал моменту, чем закончившийся в бокале гляссе.
Выйдя из задумчивости, Настя знаком попросила налить и ей такого же терпкого горького напитка…
Молчание слегка растянулось — но Настя, допив последний глоток, завершила его вопросом: — а может мне надо было предлагать другое меню: чай, кофе, потанцевать? А?
— Давай! Третье! — энтузиазмом прикрывая свою робость, согласился Горш, который в общем-то не удосужился научиться танцевать в паре: ну не было у него девчонки, с которой можно было бы этим заняться. А мальчишечьи встречи с приятелями-одноклассниками танцевальной программы не предусматривали.
Они вернулись в гостиную. Настя открыла тумбу и занялась поиском нужной ей катушки с записью. Богатство фонотеки Горша поразило — сотни коробок с лентой прятались за дверцами.
— Так… Прыгать мы не будем, а выберем что-нибудь помедленней… — Настя выудила нужную коробку и умело заправила катушку в магнитофон, после чего пустила на перемотку, отыскивая нужную композицию по счётчику.
— Угу. Только сейчас он на работе.
— В воскресенье?
— А у них в МИДе, что называется, понедельник начинается в субботу…
Горш хмыкнул, вспомнив эту весёлую книжку — похоже, вкусы у них с Настей на удивление совпадали.
— А мама не с вами? Осталась в Польше?
Настя ответила не сразу — и Горш уже хотел извиниться за нетактичный вопрос. Но погрустневшая Настя сказала: — Мама в клинике. Давно уже — два года.
Опять помолчала.
— Это клиника нервных болезней… Ну, в общем, сумасшедший дом, — добавила она, набравшись решимости и взглянув Горшу в глаза.
— Я про это никому не говорю — но тебе не могу не сказать.
Он понимающе посмотрел на неё…
— Мы из-за мамы и переехали сюда, в Союз, — говорить ей было нелегко, слова шли с великим трудом, но Горш всё понимая, не торопил. — А давай я тебе вообще про папу с мамой расскажу? Это вообще-то редкая история…
Горш согласно кивнул и Настя, выйдя из кухни, где они устроили вторую серию «кофепития», вернулась с фотографией в деревянной рамочке.
— Это единственная фотография, сделанная тогда, — сказала Настя. — Их сфотографировал фронтовой корреспондент для полковой газеты.
На старом снимке, потрескавшемся и выцветшем, на фоне чёрных развалин стояли двое: военный в шинели и зимней ушанке — совсем молодой, скорей всего лейтенант, и крепко прижавшаяся к нему девочка — лет десяти, в изодранном пальто, для утепления перевязанном большим клетчатым платком, покрывавшем и голову.
Из-под платка испуганно смотрели глаза — измученные и страхом, и голодом: большие чёрные круги выдавали всё ею пережитое. Свободной рукой девочка судорожно прижимала к себе тряпичную куклу с оторванной ногой — своё единственное сокровище. Руины больших зданий курились дымом, вычернившим снег. Сзади по фронтовой дороге устало топала пехота, шли танки и укрытые брезентом «Катюши».
Подпись: «Варшава. Январь 1945»…
— Папа спас маму из-под развалин и, пока оставался в городе, помогал выжить — приносил паёк, помог определиться в приют… Потом он ушёл дальше, на Берлин — он военный переводчик и служил в разведке, при штабе полка, — тихо, с паузами рассказывала Настя. — А после Победы его снова отправили служить в Польшу… Он вернулся в Варшаву — но много лет со спасённой им девочкой не встречался… У него была напряжённая служба — дела… Как и сейчас, — с еле заметной, но отчётливо пойманной Горшем грустинкой произнесла Настя.
«И в этом мы похожи, — подумал Горш. — Я скучаю по родителям, она тоже скучает. Очень скучает»…
И опять их соединила спасительная нить — они глянули друг другу в глаза и слова поддержки, родившиеся у Горша, стали лишними.
— А дальше… Однажды к нему на улице подошла девушка — и с огромным удивлением отец узнал в ней ту маленькую девочку, что когда-то вытащил из развалин. Оказывается, она не забыла его — и мечтала, что однажды они встретятся, и… — Настя бросила взгляд на затаившего дыхание Горша. — И они встретились! Потому, что все эти долгие годы она искала его — и нашла, когда увидела в газете снимок, сделанный на приёме в посольстве…
— Обалдеть! — только и смог сказать Горш.
Они помолчали.
— И вот мама заболела… — Насте явно было трудно собраться с мыслями. — Врачи сказали, что сказалось всё то страшное, что ей довелось пережить: ведь на её глазах фашисты убили всю её семью…
Паузы стали долгими, но Горш не торопил — он просто взял Настину ладошку в свои и так и держал, не отпуская.
— Маму отвезли в Союз и папа устроил её в лучшую клинику — делать это там, в Польше было нельзя: дипломатия… Потому папа, как мог часто наведывался сюда. А я продолжала учиться в той школе и… и быть его семьёй… А теперь маму выписывают — и мы приехали сюда, что б быть всем вместе…
Горш деликатно воспользовался очень длинной паузой — он не стал что-либо переспрашивать и молчал вместе с Настей, погрузившейся глубоко в себя. Он лишь тихо налил себе кофе — чёрного и без сахара: вкус такого напитка лучше соответствовал моменту, чем закончившийся в бокале гляссе.
Выйдя из задумчивости, Настя знаком попросила налить и ей такого же терпкого горького напитка…
Молчание слегка растянулось — но Настя, допив последний глоток, завершила его вопросом: — а может мне надо было предлагать другое меню: чай, кофе, потанцевать? А?
— Давай! Третье! — энтузиазмом прикрывая свою робость, согласился Горш, который в общем-то не удосужился научиться танцевать в паре: ну не было у него девчонки, с которой можно было бы этим заняться. А мальчишечьи встречи с приятелями-одноклассниками танцевальной программы не предусматривали.
Они вернулись в гостиную. Настя открыла тумбу и занялась поиском нужной ей катушки с записью. Богатство фонотеки Горша поразило — сотни коробок с лентой прятались за дверцами.
— Так… Прыгать мы не будем, а выберем что-нибудь помедленней… — Настя выудила нужную коробку и умело заправила катушку в магнитофон, после чего пустила на перемотку, отыскивая нужную композицию по счётчику.
Страница 5 из 12
