Коньки

Горша аж замутило от этой мысли — справляться пришлось усилием воли.

— Ну, где ты там застрял? — Настин зов вернул его в реальность.

— А что это там за шкаф с инструментами? — спросил он, вернувшись в гостиную.

— А! Это в чулане? — Настя заметно смутилась. — Это мамины… Понимаешь, когда она стала заболевать, ей пришлось уйти с работы, которую она любила — она была очень квалифицированной операционной сестрой и её ценили коллеги-хирурги. А тут — такое дело… И тогда папа решил — он собирает музыку, а она может с его помощью коллекционировать редкие хирургические инструменты — как память о любимой профессии. Там в шкафу не какой-нибудь ординар, а уникальные творения мастеров. И прошлого, и современности…

«Ординар» — Горш с уважением посмотрел на подругу, запросто вставлявшую в разговор такие мудрёные словечки.

— Ну, и мы с папой надеемся, что она всё-таки выздоровеет и сможет снова работать в операционной, — Настя эти слова произнесла совсем тихо. — Только врачи ничего не обещают. Но мы верим! — последние слова она произнесла с вызовом. — Я верю… — совсем тихо добавила она.

Горш согласно кивнул головой: — Конечно! Обязательно выздоровеет!

— Маму скоро должны выписать и мы решили привезти ей коллекцию. Правда, сложно это было — пришлось папе всё дипломатической почтой отправлять. Иначе через границу не пропустили б…

— А можно я посмотрю поближе как-нибудь? — Горшу были интересны всякие диковинки. Даже такие — хоть от них желудок подпрыгивал и трепыхался.

— Ну, конечно! Только не сейчас — я вот тут тебе хочу показать другое. — Настя обратила его внимание на странную коробку, лежавшую на письменном столе, стоявшем перед окном.

Это была почтовая посылка — только не родной деревянный ящик, какими торговали на почте, а аккуратная картонная коробка, оклеенная ярлыками с разными надписями не по-русски, сделанными от руки. Разбирать чужестранные каракули было трудно — но, похоже, это были отметки разных почтовых служб.

Открытая коробка явила своё нутро, в котором, уютно упакованные в ячейки пенистого заполнителя, лежали коньки. Очень, надо сказать, удивительные коньки.

Настя вынула один конёк и дала его Горшу в руки. Он обалдело принял подношение — это было какое-то совершенно невообразимое чудо. Горш знал «гаги» — то, на чём рассекали лёд все пацаны и девчонки на катках, если не занимались в спортивных секциях. Его собственные«гаги» висели на крючке в кладовке.

Ещё «фигурки» — коньки для фигуристов, и«ножи» — для тех, кто бегал на скорость. Еще«канадки», предмет вожделения многих пацанов — коньки для игры в хоккей.

А вот эти коньки больше всего походили на «фигурки» — монолитным лезвием, выполненным заодно со стойками. Да и по форме лезвие было ближе всего именно к конькам для фигуристов. Главное отличие было в ботинке! Ботинок вызывал оторопь — это было нечто из области фантастики. Будто машина времени ошиблась и переслала к нам из будущего то, про что в наше время пишут лишь писатели-фантасты — что-то звездолётно-космическое. Ботинок от скафандра, к примеру.

Ботинки на всех известных Горшу видах коньков были… ботинками. То есть, сшиты из кожи и крепились на ноге тугой шнуровкой, пропущенной через множество дырочек спереди.

Эти же по конструкции представляли из себя сапожок, отлитый из прочного глянцевого пластика. Нога в них должна попадать сбоку, через откидную дверцу, которая в свою очередь фиксировалась от открывания пластиковыми ремешками. Что поразило больше всего — это отсутствие на ремешках пряжек! Вместо пряжек ремешки просто прилипали к специальным ворсистым полоскам, имевшимся в нужном месте на глянцевом пластике. Как репейник: дёрнул — ремешок отлепился, ткнул — ремешок прилип и зафиксировал дверцу.

Такое крепление для Горша было абсолютно в диковинку — но не признать его удобство было невозможно.

Ослепительно белые снаружи, внутри коньки были отделаны ярко алым плюшем — как поначалу показалось Горшу. Приглядевшись, Горш вынужден был изменить мнение — скорей это был какой то мех. Но мех странный — ворсинки были толстыми и напоминали чем-то червячков. Что, надо сказать, производило несколько жутковатое впечатление, усугублявшееся к тому же странным оптическим эффектом — там, куда глядел глаз, ворсинки были неподвижными, но вот боковому зрению они казались шевелящимися: смотришь прямо — притаились и замерли, отвёл глаз — зашевелились…

Брр…

— Что это? — ошеломлённо спросил Горш.

— Удивлён? — ответила Настя. — Вот и мы с папкой тоже долго гадали, кто мог прислать мне такой офигительный подарок? Причём, именно мне — Anastassia Spollansky, по маминой фамилии, а не по папиной, как записано в документах о моём рождении. Из-за этого мы долго не могли получить посылку — папа даже справку на работе оформлял, что б ему их выдали.

— О, как! Так кто прислал то?

— Тут вообще мистика — в записке, что нашлась в коробке, сказано, что это подарок от какого-то дяди Марека, живущего на Каймановых Островах…

— Где, где?!