«Если ты долго вглядываешься в Бездну, то Бездна начинает вглядываться в тебя». Ницше…
39 мин, 43 сек 13149
— Да есть, оказывается, такая британская колония. Рядом с Кубой, между прочим. Из-за этого всего у папы даже неприятности по работе возникли, — Настя поморщилась. — Вдруг ни с того, ни с сего родственнички за границей нарисовались. При его то работе.
— Так, что искали отправителя с пристрастием, — закончила она. — Но никого так и не нашли. Нет, оказывается, даже адреса, с которого посылку отправляли. Так и решили — мол, провокация какая-то. Но непонятно — какая, и чья… Хорошо, хоть коньки не забрали, — засмеялась она. — Забыли наверно про них в общей суматохе.
— Да, уж, история… — только и смог произнести Горш.
Тайна, скрытая за этим удивительным подарком сильно ему не понравилась. Нет, коньки для Настёны — это отлично. Но вот предчувствие куда девать? Нехорошее было предчувствие. Сильно нехорошее…
Тем временем на стол с коньками вспрыгнул Котангенс. Он внимательно обнюхал коробку, а потом фыркнул, уперся лапой и… спихнул со стола лежавший отдельно конёк. После чего поднял морду и пристально глянул в глаза Горшу.
— Ах, ты! — Настя аж задохнулась. — Шкодливый зверь! Ну, приди ещё ко мне за ушком почесать!
Кот спрыгнул со стола и, задрав трубой хвост, отправился вон из гостиной, демонстрируя всем своим видом, что считает свой долг отменно выполненным…
— Ну, ладно, — сказал Горш. — Тайны тайнами, а коньки теперь у тебя есть и мы теперь будем кататься вдвоём.
— Осталось только зимы настоящей дождаться, — подтвердила такие планы Настя.
Она подняла упавший конёк и положила его в коробку. Закрыть её она не успела — потому, что ход событий внезапно взорвался совершенно непостижимым образом.
— Ой, что это? — Настин голос едва не сорвался, когда она взглянула в окно.
За окном, на широком подоконнике плясал голубь. Очень хорошо знакомый Горшу голубь…
Он именно плясал — так пляшут люди свои танцы. Джигу, или что там ещё зажигательное. Но так никогда не пляшут птицы — по крайней мере, те из них, что обитают в этом зимнем городе.
Он скакал с ноги на ногу, он задирал свои тощие конечности, стараясь выбросить их выше головы — и было в этом что-то неприличное, можно даже сказать — оскорбительное, словно плясун стремился выразить обитателям комнаты всё своё презрение, выплясывая человеческий танец «канкан».
Но самое главное — этот нехороший птиц отплясывал свой неприличный танец, держа в клюве пару кукольных башмачков. Красных башмачков. Что бы это ни значило…
Он постукивал башмачками в стекло и кривлялся, как только мог и даже, как не мог. Точней, как не могут другие птицы — а он, как оказалось, мог…
Сзади раздалось шипение — оглянувшийся Горш увидел на пороге комнаты мгновенно вернувшегося Котангенса: кот был в ярости — полуоткрытая пасть, издававшая злобный звук, дополняла картинку, заданную напряжённой позой, вздыбленной шерстью и судорожными движениями хвоста. Своими зелёными глазищами кот пожирал врага…
Пляшущий наглец изловчился и при помощи пары ударов крыльями, взгромоздился в приоткрытую форточку, распахнув её настежь. Раздался неистовый мяв. Двумя гигантскими прыжками Котангенс прошил насквозь всю комнату и вскочил на стол. Следующим движением он взлетел к форточке, кинув перед собой все четыре лапы с выпущенными на полную длину когтями. Но противник успел ретироваться — швырнув, однако, свою добычу, красные башмачки, прямо в коробку с коньками.
Кот свалился на стол, где принял самую боевую позу — выгнулся знаком вопроса на задних лапах, оторвав от столешницы передние и пытаясь просверлить в противнике дыру при помощи пары раскалённых до изумрудной зелени яростных глаз, шипя при этом, как примус.
А противник продолжал наглеть — с форточки он спорхнул на балконные перила, где повернулся к зрителям хвостом, и, продолжая неистово кривляться, несколько раз наклонился вперёд, задрав до предела хвост, чем явил оторопелому от устроенного спектакля зрительному залу всё, что под хвостом было.
Это танцевальное па он проделал в точности, как всё те же танцовщицы канкана из кабаре — но только на тех обязательно были панталончики с оборочками, а вот у балконного танцора этой части туалета не было и в помине…
Наконец сцена опустела — нежданный и незваный гость улетучился в пространство двора. Успокоился и Котангенс — которого Настя прибрала к рукам и успокаивающе гладила: — котя, котя… тише… тише…
Хотя кого она на самом деле успокаивала — себя или зверя — это был большой вопрос…
Горш молчал — просто потому, что был парализован ужасом, ни за что не смея показать это Насте.
Настя взяла в руки кукольные башмачки и стала их рассматривать. После чего повернулась к Горшу и вопросительно на него взглянула. Но тот, с огромным трудом совладав с телом, сумел лишь неопределённо пожать плечами — говорить он не мог: страх шёл горлом — расслабь он спазматически сжатые связки, комнату заполнил бы жуткий вопль…
Сон не шёл. Или, может быть сам Горш, не шёл в сон — остерегаясь, что на дне уготованных подсознанием сновидений его поджидает уже привычный ужас, пожирающий душу день за днём.
— Так, что искали отправителя с пристрастием, — закончила она. — Но никого так и не нашли. Нет, оказывается, даже адреса, с которого посылку отправляли. Так и решили — мол, провокация какая-то. Но непонятно — какая, и чья… Хорошо, хоть коньки не забрали, — засмеялась она. — Забыли наверно про них в общей суматохе.
— Да, уж, история… — только и смог произнести Горш.
Тайна, скрытая за этим удивительным подарком сильно ему не понравилась. Нет, коньки для Настёны — это отлично. Но вот предчувствие куда девать? Нехорошее было предчувствие. Сильно нехорошее…
Тем временем на стол с коньками вспрыгнул Котангенс. Он внимательно обнюхал коробку, а потом фыркнул, уперся лапой и… спихнул со стола лежавший отдельно конёк. После чего поднял морду и пристально глянул в глаза Горшу.
— Ах, ты! — Настя аж задохнулась. — Шкодливый зверь! Ну, приди ещё ко мне за ушком почесать!
Кот спрыгнул со стола и, задрав трубой хвост, отправился вон из гостиной, демонстрируя всем своим видом, что считает свой долг отменно выполненным…
— Ну, ладно, — сказал Горш. — Тайны тайнами, а коньки теперь у тебя есть и мы теперь будем кататься вдвоём.
— Осталось только зимы настоящей дождаться, — подтвердила такие планы Настя.
Она подняла упавший конёк и положила его в коробку. Закрыть её она не успела — потому, что ход событий внезапно взорвался совершенно непостижимым образом.
— Ой, что это? — Настин голос едва не сорвался, когда она взглянула в окно.
За окном, на широком подоконнике плясал голубь. Очень хорошо знакомый Горшу голубь…
Он именно плясал — так пляшут люди свои танцы. Джигу, или что там ещё зажигательное. Но так никогда не пляшут птицы — по крайней мере, те из них, что обитают в этом зимнем городе.
Он скакал с ноги на ногу, он задирал свои тощие конечности, стараясь выбросить их выше головы — и было в этом что-то неприличное, можно даже сказать — оскорбительное, словно плясун стремился выразить обитателям комнаты всё своё презрение, выплясывая человеческий танец «канкан».
Но самое главное — этот нехороший птиц отплясывал свой неприличный танец, держа в клюве пару кукольных башмачков. Красных башмачков. Что бы это ни значило…
Он постукивал башмачками в стекло и кривлялся, как только мог и даже, как не мог. Точней, как не могут другие птицы — а он, как оказалось, мог…
Сзади раздалось шипение — оглянувшийся Горш увидел на пороге комнаты мгновенно вернувшегося Котангенса: кот был в ярости — полуоткрытая пасть, издававшая злобный звук, дополняла картинку, заданную напряжённой позой, вздыбленной шерстью и судорожными движениями хвоста. Своими зелёными глазищами кот пожирал врага…
Пляшущий наглец изловчился и при помощи пары ударов крыльями, взгромоздился в приоткрытую форточку, распахнув её настежь. Раздался неистовый мяв. Двумя гигантскими прыжками Котангенс прошил насквозь всю комнату и вскочил на стол. Следующим движением он взлетел к форточке, кинув перед собой все четыре лапы с выпущенными на полную длину когтями. Но противник успел ретироваться — швырнув, однако, свою добычу, красные башмачки, прямо в коробку с коньками.
Кот свалился на стол, где принял самую боевую позу — выгнулся знаком вопроса на задних лапах, оторвав от столешницы передние и пытаясь просверлить в противнике дыру при помощи пары раскалённых до изумрудной зелени яростных глаз, шипя при этом, как примус.
А противник продолжал наглеть — с форточки он спорхнул на балконные перила, где повернулся к зрителям хвостом, и, продолжая неистово кривляться, несколько раз наклонился вперёд, задрав до предела хвост, чем явил оторопелому от устроенного спектакля зрительному залу всё, что под хвостом было.
Это танцевальное па он проделал в точности, как всё те же танцовщицы канкана из кабаре — но только на тех обязательно были панталончики с оборочками, а вот у балконного танцора этой части туалета не было и в помине…
Наконец сцена опустела — нежданный и незваный гость улетучился в пространство двора. Успокоился и Котангенс — которого Настя прибрала к рукам и успокаивающе гладила: — котя, котя… тише… тише…
Хотя кого она на самом деле успокаивала — себя или зверя — это был большой вопрос…
Горш молчал — просто потому, что был парализован ужасом, ни за что не смея показать это Насте.
Настя взяла в руки кукольные башмачки и стала их рассматривать. После чего повернулась к Горшу и вопросительно на него взглянула. Но тот, с огромным трудом совладав с телом, сумел лишь неопределённо пожать плечами — говорить он не мог: страх шёл горлом — расслабь он спазматически сжатые связки, комнату заполнил бы жуткий вопль…
Сон не шёл. Или, может быть сам Горш, не шёл в сон — остерегаясь, что на дне уготованных подсознанием сновидений его поджидает уже привычный ужас, пожирающий душу день за днём.
Страница 8 из 12
