Давным-давно, в одном далеком Королевстве начали происходить странные события: в замке поселился призрак, в окрестных лесах орудуют разбойники, оборотни, зомби и всё такое! Еще с моря ползет неведомый туман. К тому же, кто-то по ночам посещает покои Первой Дамы. Государь в панике. Кто избавит королевство от напастей?! Дворцовый шут берет дело в свои руки.
389 мин, 5 сек 20777
Он старался держать все под своим личным контролем, и привык быть в курсе всего, что происходило в этих стенах. Всем известно, что заговоры плетутся по ночам, именно тогда, когда сон всего крепче, и Прохор хотел бы знать, если таковой имеет место. Тем более что сам король попросил его об услуги. Тот, кто не спит в столь ранний час, явно не чист помыслами.
Тихо ступая, шут шел от одних покоев к другим, останавливался возле закрытых дверей, прислонялся ухом к холодным позолоченным створам и, затаив дыхание, вслушивался. Но кроме громкого храпа там, где дрыхли государственные мужи, и еле слышного сопения, где почивали фрейлины королевы, ничего подозрительного Прохор не услышал. Правда, Казначей сквозь сон требовал «Еще! Еще! Мне мало!». Прохор узрел его слюнявую физиономию в замочную скважину. У дверей королевы балагур постоял подольше. Ничего.
В замке все спали, ну, почти, если не считать самого шута, главного повара с двумя поварятами, что уже гремели на кухне посудой, и еще одного персонажа. Возле его двери шут задержался, еле сдерживая смех, готовый вырваться наружу.
Сначала Прохор решил, что ему показалось, но когда он приоткрыл дверь буквально на палец, то не смог просто взять и уйти. Посреди своих покоев в ночной рубахе стоял Главный Министр и размахивал руками. Его голову венчала корона, сделанная из бумаги. Схватив со стены саблю, генерал совсем погрузился в образ и, стараясь не кричать, принялся общаться со своими воображаемыми подданными.
— Мой народ! Любите ли вы меня так, как я вас? Я счастлив, что вы поверили мне и избрали своим правителем! Вы не пожалеете, клянусь своими усами! — министр убрал саблю на место и упер руки в бока и широко расставил ноги, — Я буду грозным, но справедливым. Хотя… Да, первое время надо быть именно таким, чтобы чернь стала доверять мне, а потом можно будет и налоги поднять. Представляю выражение лица Генриха!
Шут нахмурился и почесал подбородок.
«Ты чего, старый осел, удумал, уж не государственный ли переворот?».
Но опасения Прохора не оправдались, и он облегченно вздохнул. Генерал забрался на кровать, укрылся одеялом и продолжил размышлять, медленно погружаясь в сон.
— А потом, чего доброго, — офицер зевнул, — народ поднимется супротив меня, свергнет и повесит, аки супостата, на каком-нибудь дубе, буду там болтаться, пока веревка не перетрется. Или застрелит кто, пока буду в карете по улице ехать. Нет, пожалуй, ни к чему мне трон. Министром спокойнее: получил приказ — выполнил. Жалование большое, полный пансион и все такое. Хотя…
Через мгновение несостоявшийся правитель уже храпел.
— Представляет он… — и шут продолжил свой обход. — Фантазер!
Пройдя по длинному коридору, Прохор разбудил караульных, что задремали на посту у входа, и по бесконечным ступеням спустился обратно на кухню, чтобы проконтролировать процесс приготовления пищи, да и подкрепиться заодно. До завтрака еще долго, а живот уже урчит и настойчиво просит есть.
Кухня блестела, как доспехи гвардейцев на параде в честь празднования семидесятилетия государя. Свет десятков масляных ламп играл бликами на кухонной утвари. Развешенные на стенах различной длинны ножи, ложки, половники, сковородки и ковши мирно покоились на своих местах. Колонны кастрюль, тарелок и кубков уходили под самый потолок. В печах потрескивали поленья, а языки пламени вырывались наружу из-за приоткрытых заслонок. В больших котлах бурлила вода, которая пойдет на утренний туалет королевских особ, а в посудинах поменьше уже варилась ароматная похлебка. Рядом на живом огне поваренок вращал на вертеле тушку молочного поросенка. Сам хозяин кухни, полный мужичок, в белом фартуке и накрахмаленном колпаке, ловко нарезал овощи, напевая на все помещение свою любимую песню, что заучил, гуляя по вечерам в таверне и слушая артистов.
Никто не ждал, что будет праздник в этот день,
но все равно явились все, кому не лень.
Уж так в деревне повелось: резвись, коль выпить удалось!
И даже гоблин-борода с холмов пришел сюда.
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Был странный вкус, но людям было наплевать,
не дуя в ус, напились и давай гулять.
Какая разница, что пьешь — себе и ближнему налей.
Чем больше в рот себе вольешь, тем будет веселей! Хэй!
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
И только гоблин, как бревно, упал и распростерся ниц,
узнав, что хоббиты вино варили из яиц!
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Ведь простой народ, что попало пьет,
если это хоть немного по мозгам дает!
Пели песни до утра, пого танцевали,
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Все придут на пир, лишь бы повод был.
Сладок уксус на халяву, кто-то говорил!
В деревню хоббиты пришли и принесли вино,
и местный староста тогда на праздник дал добро.
В их появлении был бесхитростный расчет:
— Мы людям принесем вино,
они же нам дадут за это мед!
Чего скрывать — и я там был,
вино со всеми вместе пил.
Тихо ступая, шут шел от одних покоев к другим, останавливался возле закрытых дверей, прислонялся ухом к холодным позолоченным створам и, затаив дыхание, вслушивался. Но кроме громкого храпа там, где дрыхли государственные мужи, и еле слышного сопения, где почивали фрейлины королевы, ничего подозрительного Прохор не услышал. Правда, Казначей сквозь сон требовал «Еще! Еще! Мне мало!». Прохор узрел его слюнявую физиономию в замочную скважину. У дверей королевы балагур постоял подольше. Ничего.
В замке все спали, ну, почти, если не считать самого шута, главного повара с двумя поварятами, что уже гремели на кухне посудой, и еще одного персонажа. Возле его двери шут задержался, еле сдерживая смех, готовый вырваться наружу.
Сначала Прохор решил, что ему показалось, но когда он приоткрыл дверь буквально на палец, то не смог просто взять и уйти. Посреди своих покоев в ночной рубахе стоял Главный Министр и размахивал руками. Его голову венчала корона, сделанная из бумаги. Схватив со стены саблю, генерал совсем погрузился в образ и, стараясь не кричать, принялся общаться со своими воображаемыми подданными.
— Мой народ! Любите ли вы меня так, как я вас? Я счастлив, что вы поверили мне и избрали своим правителем! Вы не пожалеете, клянусь своими усами! — министр убрал саблю на место и упер руки в бока и широко расставил ноги, — Я буду грозным, но справедливым. Хотя… Да, первое время надо быть именно таким, чтобы чернь стала доверять мне, а потом можно будет и налоги поднять. Представляю выражение лица Генриха!
Шут нахмурился и почесал подбородок.
«Ты чего, старый осел, удумал, уж не государственный ли переворот?».
Но опасения Прохора не оправдались, и он облегченно вздохнул. Генерал забрался на кровать, укрылся одеялом и продолжил размышлять, медленно погружаясь в сон.
— А потом, чего доброго, — офицер зевнул, — народ поднимется супротив меня, свергнет и повесит, аки супостата, на каком-нибудь дубе, буду там болтаться, пока веревка не перетрется. Или застрелит кто, пока буду в карете по улице ехать. Нет, пожалуй, ни к чему мне трон. Министром спокойнее: получил приказ — выполнил. Жалование большое, полный пансион и все такое. Хотя…
Через мгновение несостоявшийся правитель уже храпел.
— Представляет он… — и шут продолжил свой обход. — Фантазер!
Пройдя по длинному коридору, Прохор разбудил караульных, что задремали на посту у входа, и по бесконечным ступеням спустился обратно на кухню, чтобы проконтролировать процесс приготовления пищи, да и подкрепиться заодно. До завтрака еще долго, а живот уже урчит и настойчиво просит есть.
Кухня блестела, как доспехи гвардейцев на параде в честь празднования семидесятилетия государя. Свет десятков масляных ламп играл бликами на кухонной утвари. Развешенные на стенах различной длинны ножи, ложки, половники, сковородки и ковши мирно покоились на своих местах. Колонны кастрюль, тарелок и кубков уходили под самый потолок. В печах потрескивали поленья, а языки пламени вырывались наружу из-за приоткрытых заслонок. В больших котлах бурлила вода, которая пойдет на утренний туалет королевских особ, а в посудинах поменьше уже варилась ароматная похлебка. Рядом на живом огне поваренок вращал на вертеле тушку молочного поросенка. Сам хозяин кухни, полный мужичок, в белом фартуке и накрахмаленном колпаке, ловко нарезал овощи, напевая на все помещение свою любимую песню, что заучил, гуляя по вечерам в таверне и слушая артистов.
Никто не ждал, что будет праздник в этот день,
но все равно явились все, кому не лень.
Уж так в деревне повелось: резвись, коль выпить удалось!
И даже гоблин-борода с холмов пришел сюда.
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Был странный вкус, но людям было наплевать,
не дуя в ус, напились и давай гулять.
Какая разница, что пьешь — себе и ближнему налей.
Чем больше в рот себе вольешь, тем будет веселей! Хэй!
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
И только гоблин, как бревно, упал и распростерся ниц,
узнав, что хоббиты вино варили из яиц!
Пели песни до утра, пого танцевали.
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Ведь простой народ, что попало пьет,
если это хоть немного по мозгам дает!
Пели песни до утра, пого танцевали,
Каждый наливал вина, пить не уставали!
Все придут на пир, лишь бы повод был.
Сладок уксус на халяву, кто-то говорил!
В деревню хоббиты пришли и принесли вино,
и местный староста тогда на праздник дал добро.
В их появлении был бесхитростный расчет:
— Мы людям принесем вино,
они же нам дадут за это мед!
Чего скрывать — и я там был,
вино со всеми вместе пил.
Страница 32 из 108
