Выглянула Баба-яга в окно, увидела девочку, и стало ей ясно: дочери больше нет. Ударила она пестом о дно ступы и поклялась не давать воли слезам. А девочка замерла у ворот, зашарила боязливо в кармане передника… Сидит старуха у окна, ждет.
Добавить в моё избранное
8 мин, 34 сек 3006
Видит Василиса: стоит под весенним солнышком на лесной поляне дом — избушка ветхая, почерневшая, одинокая. Земля вокруг сплошь когтями куриными исцарапана. А вкруг двора ограда стоит высокая, и столбы у ворот человечьими черепами украшены.
Задрожала русоволосая девочка. Послала ее сюда злая мачеха, а матушка родная, в крохотную куколку обращенная, завертелась в кармане: соглашайся, говорит. Людмила, вторая жена батюшки, конечно, зла падчерице желает, но не ждать же зла и от родной матери! И все же не по себе девочке.
— Ступай к Бабе-яге, добудь у нее углей — печь угасшую затопить, — велела Людмила.
А Шура, родная мать, сказала, что слушаться нужно.
— Только смотри, без приглашения ни о чем Бабу-ягу не спрашивай.
— Но отчего я должна идти к ней, матушка? — спросила Василиса беспокойную куколку.
Игрушка заговорила с нею полгода назад — через пять месяцев после смерти матушки, через месяц после того, как батюшка взял в жены Людмилу. Василиса все еще порой сомневалась, что куколка вправду говорит, но пойти к попу и рассказать ему обо всем… Нет, это куда хуже, чем малость повредиться в уме! Потому-то и слушалась она куколку, и ни разу о том не пожалела.
— Оттого, что она тебе бабка. Вот только лучше, чем с другими, она с тобой от этого не обойдется, таков уж у нее обычай. Но ты слушай, что я скажу, и никакое зло тебя не постигнет.
И отправилась Василиса к Бабе-яге. Шла она день и ночь, и к вечеру второго дня вышла к черной избушке. Тут как загремят за спиной копыта, и ветер как дунет — с ног на землю свалил. Но это Василисе было уже знакомо: поутру обогнала ее всадница в белом, в полдень следом за ней проскакала буйная всадница в красном, а теперь, в сумерках, настал черед всадницы черной. Промчалась она галопом мимо девочки, въехала в ворота, да в дверях избушки и скрылась.
Сидела девочка в лесу еще час, на избушку глядела, да тоненького голоска куколки старалась не слушать. Но та подгоняла все настойчивее. Наконец поднялась Василиса и нога за ногу побрела к воротам. Стоило подойти — уставились на нее черепа, а глаза их красным светом засияли. Похолодев от страха, вошла девочка под их взглядами на двор.
Баба-яга, хоть и ждала стука в дверь, но все же вздрогнула и обронила пест. Тяжко зазвенел пест о ступу, и появились прямо из воздуха три пары отрубленных рук. Махнула им Баба-яга, веля убрать ступу в темный угол, и проковыляла к двери.
Сжалась девочка, съежилась под взглядом Костяной Ноги. Долго молчала старуха, глядя на девочку в поисках черт дочери на юном личике. И Василиса глядела на нее так же пристально, и думалось ей, что когда-то эти глаза, утонувшие среди морщин, смотрели с лица ее матушки. Наконец дрогнуло старческое лицо, расплылось в улыбке.
— С чем пожаловала, девочка? — проскрипел голос хозяйки, точно пест о дно ступы.
Откашлялась Василиса и говорит:
— Сделай милость, бабушка. Послала меня мачеха попросить у тебя углей. Огонь в нашей печке угас.
Смотрит Василиса вверх, на Бабу-ягу, и чудится ей, будто ноги ее вросли в землю. Высока Баба-яга ростом, худа, как жердь, лицо морщинистое сплошь в старческих пятнах, длинный нос крючком вниз загибается, а губы на удивление полные, будто у юной девицы, а длинные волосы цвета седого железа свисают на спину неопрятной косой.
Сжалось сердце Бабы-яги при мысли об утрате. Давно ли не стало дочери?
— Мачеха? Давно ли она у вас царствует?
— Людмила с дочерьми живут с нами уж пять месяцев, — как можно спокойнее ответила Василиса.
— И каково тебе с ней живется?
— Как со всякой мачехой.
Крякнула Баба-яга и отступила в сторону, чтобы впустить Василису в сени. Девочка тайком заглянула ей за спину.
— Чего мешкаешь, дитя мое? — резко спросила старуха.
Сглотнула Василиса и отвечает:
— Говорят, избушка твоя стоит на огромных курьих ногах, поворачиваться да ходить умеет.
Удивилась Баба-яга не на шутку.
— Кто же поверит в такую глупость? — сказала она, склонившись к девочке.
— Где же ты видела такую большую курицу, что удержит на себе избу?
Хихикнула Василиса, несмотря на страх, и шагнула за порог, в темную комнату, полную запахов древности, а куколка-то в кармане ворочается, дрожит…
Отужинав, долго смотрела Василиса на бабушку, спящую на огромной древней кровати. Морщины ее во сне немного разгладились, и все же кажется Василисе, будто все эти складки — пройденные пути, карта бабкина прошлого, а может, и ее, Василисина, будущего.
«Значит, и я стану такой? — подумалось девочке.»
— И матушка стала бы такой же, будь она жива? Хотя — так ли уж плохи эти морщины, рассказывающие, кто ты и где побывала?«.»
Баба-яга шевельнулась, всхрапнула и успокоилась. Шмыгнула Василиса в свою крохотную кроватку, закрыла глаза, да тут же и уснула.
Задрожала русоволосая девочка. Послала ее сюда злая мачеха, а матушка родная, в крохотную куколку обращенная, завертелась в кармане: соглашайся, говорит. Людмила, вторая жена батюшки, конечно, зла падчерице желает, но не ждать же зла и от родной матери! И все же не по себе девочке.
— Ступай к Бабе-яге, добудь у нее углей — печь угасшую затопить, — велела Людмила.
А Шура, родная мать, сказала, что слушаться нужно.
— Только смотри, без приглашения ни о чем Бабу-ягу не спрашивай.
— Но отчего я должна идти к ней, матушка? — спросила Василиса беспокойную куколку.
Игрушка заговорила с нею полгода назад — через пять месяцев после смерти матушки, через месяц после того, как батюшка взял в жены Людмилу. Василиса все еще порой сомневалась, что куколка вправду говорит, но пойти к попу и рассказать ему обо всем… Нет, это куда хуже, чем малость повредиться в уме! Потому-то и слушалась она куколку, и ни разу о том не пожалела.
— Оттого, что она тебе бабка. Вот только лучше, чем с другими, она с тобой от этого не обойдется, таков уж у нее обычай. Но ты слушай, что я скажу, и никакое зло тебя не постигнет.
И отправилась Василиса к Бабе-яге. Шла она день и ночь, и к вечеру второго дня вышла к черной избушке. Тут как загремят за спиной копыта, и ветер как дунет — с ног на землю свалил. Но это Василисе было уже знакомо: поутру обогнала ее всадница в белом, в полдень следом за ней проскакала буйная всадница в красном, а теперь, в сумерках, настал черед всадницы черной. Промчалась она галопом мимо девочки, въехала в ворота, да в дверях избушки и скрылась.
Сидела девочка в лесу еще час, на избушку глядела, да тоненького голоска куколки старалась не слушать. Но та подгоняла все настойчивее. Наконец поднялась Василиса и нога за ногу побрела к воротам. Стоило подойти — уставились на нее черепа, а глаза их красным светом засияли. Похолодев от страха, вошла девочка под их взглядами на двор.
Баба-яга, хоть и ждала стука в дверь, но все же вздрогнула и обронила пест. Тяжко зазвенел пест о ступу, и появились прямо из воздуха три пары отрубленных рук. Махнула им Баба-яга, веля убрать ступу в темный угол, и проковыляла к двери.
Сжалась девочка, съежилась под взглядом Костяной Ноги. Долго молчала старуха, глядя на девочку в поисках черт дочери на юном личике. И Василиса глядела на нее так же пристально, и думалось ей, что когда-то эти глаза, утонувшие среди морщин, смотрели с лица ее матушки. Наконец дрогнуло старческое лицо, расплылось в улыбке.
— С чем пожаловала, девочка? — проскрипел голос хозяйки, точно пест о дно ступы.
Откашлялась Василиса и говорит:
— Сделай милость, бабушка. Послала меня мачеха попросить у тебя углей. Огонь в нашей печке угас.
Смотрит Василиса вверх, на Бабу-ягу, и чудится ей, будто ноги ее вросли в землю. Высока Баба-яга ростом, худа, как жердь, лицо морщинистое сплошь в старческих пятнах, длинный нос крючком вниз загибается, а губы на удивление полные, будто у юной девицы, а длинные волосы цвета седого железа свисают на спину неопрятной косой.
Сжалось сердце Бабы-яги при мысли об утрате. Давно ли не стало дочери?
— Мачеха? Давно ли она у вас царствует?
— Людмила с дочерьми живут с нами уж пять месяцев, — как можно спокойнее ответила Василиса.
— И каково тебе с ней живется?
— Как со всякой мачехой.
Крякнула Баба-яга и отступила в сторону, чтобы впустить Василису в сени. Девочка тайком заглянула ей за спину.
— Чего мешкаешь, дитя мое? — резко спросила старуха.
Сглотнула Василиса и отвечает:
— Говорят, избушка твоя стоит на огромных курьих ногах, поворачиваться да ходить умеет.
Удивилась Баба-яга не на шутку.
— Кто же поверит в такую глупость? — сказала она, склонившись к девочке.
— Где же ты видела такую большую курицу, что удержит на себе избу?
Хихикнула Василиса, несмотря на страх, и шагнула за порог, в темную комнату, полную запахов древности, а куколка-то в кармане ворочается, дрожит…
Отужинав, долго смотрела Василиса на бабушку, спящую на огромной древней кровати. Морщины ее во сне немного разгладились, и все же кажется Василисе, будто все эти складки — пройденные пути, карта бабкина прошлого, а может, и ее, Василисина, будущего.
«Значит, и я стану такой? — подумалось девочке.»
— И матушка стала бы такой же, будь она жива? Хотя — так ли уж плохи эти морщины, рассказывающие, кто ты и где побывала?«.»
Баба-яга шевельнулась, всхрапнула и успокоилась. Шмыгнула Василиса в свою крохотную кроватку, закрыла глаза, да тут же и уснула.
Страница 1 из 3
