Выглянула Баба-яга в окно, увидела девочку, и стало ей ясно: дочери больше нет. Ударила она пестом о дно ступы и поклялась не давать воли слезам. А девочка замерла у ворот, зашарила боязливо в кармане передника… Сидит старуха у окна, ждет.
Добавить в моё избранное
8 мин, 34 сек 3007
И впервые за много ночей не потревожила куколку.
Поднялись они еще до рассвета, позавтракали, и отвела Баба-яга Василису на конный двор.
— Что ж, поела-попила, теперь изволь отработать. Когда уеду, ты смотри — двор да конюшню вычисти, избу вымети, а после пойди в закром, возьми четверть мерки пшеницы и очисть ее от чернушки. Да ужин мне состряпай, а не то…
— Тут склонилась Баба-яга к Василисе и прошептала:
— А не то сама моим ужином станешь!
Захихикала девочка, нисколько не испугавшись.
— Хорошо, бабушка! Доброго тебе денечка!
— Да еще явятся мои всадницы. Числом их три. Первая — славный мой рассвет, вторая — ясный мой день, а третья — темная моя ночь. Зла они тебе не сделают, а коль позовешь — откликнутся да на помощь придут.
Забралась Баба-яга в ступу, неуклюже на дно свалилась, схватила левой рукою пест, а правой — длинное соломенное помело. Слушаясь ее приказа, ступа со скрипом поднялась в воздух и вылетела за ворота. Едет Баба-яга, пестом погоняет, помелом след заметает. Оглянулась Василиса и видит: смотрит на нее из стойл пяток лошадей — одна другой краше. «Вот чудеса. Зачем же ездить в ступе, когда лошади есть?» — подумала девочка, да только плечами пожала.
Стоило бабке скрыться из виду, достала Василиса из кармана куколку, положила перед ней несколько хлебных крошек да ложечку молока.
— Вот, куколка, возьми — попей, покушай, да горе мое послушай.
Встрепенулась куколка, ожила и проворно расправилась с угощением. Тогда говорит ей Василиса:
— Нужно мне, куколка, за день двор да конюшню вычистить, избу вымести, очистить от чернушки четверть мерки зерна, да состряпать ужин. Посоветуй, куколка, что мне делать?
— Конечно же, ужин стряпать, остальное — моя забота.
Вскочила куколка на крыльцо, подняла руки к небу и уставилась на девочку нарисованными синими глазами.
— А вот что будет дальше, того тебе лучше не видеть. Много будешь знать — скоро состаришься.
Поклонилась ей Василиса и ушла в избу. И, стряпая бабушке ужин, даже не подумала выглянуть наружу и взглянуть на бурную деятельность куколки хоть одним глазком. Есть на свете такое, чего лучше не знать. Есть в мире мудрость, что не должна приходить слишком рано.
Пробираясь по лесу, ступа почти не причиняла кустам и деревьям вреда. Баба-яга знала лесные тропы да вдобавок заметала свой след помелом, чтобы никто не смог последовать за ней и без труда найти путь к черной избушке. Не всем — ох, не всем нравилось ее место в мироустройстве…
Она, Баба-яга — женщина, которой не сломить, не подчинить никому. Детей ей больше не рожать, перед желаниями мужчин больше не склоняться, она независима, свободна от всего мира и мирских требований. Мир, перестав дорожить ею, даровал ей свободу, неведомую ни девицам, ни матерям. Только такая старуха, как она, может жить сама по себе. Лечить людей, если сможет, а если нет — помогать им уйти в последний путь без лишних страданий и страха.
Лесным людям известно, как в случае надобности подать ей знак — зовом на помощь служит красная тряпица, привязанная к забору или к привратному столбу. Оставляют и приношения, чтоб не вручать старухе даров из рук в руки, рискуя подцепить старость, которую многие, похоже, полагают заразной. Для многих она — последняя надежда; ее слишком боятся, чтобы являться к ней по собственной воле, без крайней нужды, и зачастую с этим тянут слишком долго. А после скорбящие о покойных считают причиной их смерти вовсе не собственное бездействие, а злую волю старой карги, жадной до чужой жизни, питающей себя чужими живыми соками. Бессмертная, она для них чужда и непонятна, вот они и думают, что ее вечная жизнь вскормлена на их жизнях.
Когда же ей удается спасти чью-либо жизнь, страх не проходит. Людская благодарность становится странным загнанным зверем, попавшимся в капкан мелочных тревог — мыслей о том, будто (как это ни неразумно) цена ее помощи слишком высока. Раз за разом она твердит себе, что ей пора бы привыкнуть, приучиться к причиняемой всем этим душевной боли. Но вот — не выходит привыкнуть, и, похоже, не выйдет никогда. Вдобавок, страшно подумать, в кого она может превратиться, сделавшись бесчувственной. Боль хотя бы дает понять, что она все еще хоть немного, да человек — пусть не обычный смертный, но и не холодный, как камень. Порой это служит утешением.
Сегодня она спасла жизнь ребенка и помогла уйти в последний путь старухе — и все это в одном и том же доме. Девочка хворала горячкой, легко исцеляемой травяным отваром. Отвара, оставленного Бабой-ягой ее матери, хватит еще на два дня. А свекровь хозяйки тихо лежала в темном углу, ожидая, когда смежит веки в последний раз и погрузится в вечную тьму. Помогать ей Ягу не просили, словно старуха не стоила ни хлопот, ни приношений зловещей лесной бабе.
Присев на край узкого тюфячка, Баба-яга взмахом руки отогнала сунувшуюся следом за ней молодую хозяйку.
Поднялись они еще до рассвета, позавтракали, и отвела Баба-яга Василису на конный двор.
— Что ж, поела-попила, теперь изволь отработать. Когда уеду, ты смотри — двор да конюшню вычисти, избу вымети, а после пойди в закром, возьми четверть мерки пшеницы и очисть ее от чернушки. Да ужин мне состряпай, а не то…
— Тут склонилась Баба-яга к Василисе и прошептала:
— А не то сама моим ужином станешь!
Захихикала девочка, нисколько не испугавшись.
— Хорошо, бабушка! Доброго тебе денечка!
— Да еще явятся мои всадницы. Числом их три. Первая — славный мой рассвет, вторая — ясный мой день, а третья — темная моя ночь. Зла они тебе не сделают, а коль позовешь — откликнутся да на помощь придут.
Забралась Баба-яга в ступу, неуклюже на дно свалилась, схватила левой рукою пест, а правой — длинное соломенное помело. Слушаясь ее приказа, ступа со скрипом поднялась в воздух и вылетела за ворота. Едет Баба-яга, пестом погоняет, помелом след заметает. Оглянулась Василиса и видит: смотрит на нее из стойл пяток лошадей — одна другой краше. «Вот чудеса. Зачем же ездить в ступе, когда лошади есть?» — подумала девочка, да только плечами пожала.
Стоило бабке скрыться из виду, достала Василиса из кармана куколку, положила перед ней несколько хлебных крошек да ложечку молока.
— Вот, куколка, возьми — попей, покушай, да горе мое послушай.
Встрепенулась куколка, ожила и проворно расправилась с угощением. Тогда говорит ей Василиса:
— Нужно мне, куколка, за день двор да конюшню вычистить, избу вымести, очистить от чернушки четверть мерки зерна, да состряпать ужин. Посоветуй, куколка, что мне делать?
— Конечно же, ужин стряпать, остальное — моя забота.
Вскочила куколка на крыльцо, подняла руки к небу и уставилась на девочку нарисованными синими глазами.
— А вот что будет дальше, того тебе лучше не видеть. Много будешь знать — скоро состаришься.
Поклонилась ей Василиса и ушла в избу. И, стряпая бабушке ужин, даже не подумала выглянуть наружу и взглянуть на бурную деятельность куколки хоть одним глазком. Есть на свете такое, чего лучше не знать. Есть в мире мудрость, что не должна приходить слишком рано.
Пробираясь по лесу, ступа почти не причиняла кустам и деревьям вреда. Баба-яга знала лесные тропы да вдобавок заметала свой след помелом, чтобы никто не смог последовать за ней и без труда найти путь к черной избушке. Не всем — ох, не всем нравилось ее место в мироустройстве…
Она, Баба-яга — женщина, которой не сломить, не подчинить никому. Детей ей больше не рожать, перед желаниями мужчин больше не склоняться, она независима, свободна от всего мира и мирских требований. Мир, перестав дорожить ею, даровал ей свободу, неведомую ни девицам, ни матерям. Только такая старуха, как она, может жить сама по себе. Лечить людей, если сможет, а если нет — помогать им уйти в последний путь без лишних страданий и страха.
Лесным людям известно, как в случае надобности подать ей знак — зовом на помощь служит красная тряпица, привязанная к забору или к привратному столбу. Оставляют и приношения, чтоб не вручать старухе даров из рук в руки, рискуя подцепить старость, которую многие, похоже, полагают заразной. Для многих она — последняя надежда; ее слишком боятся, чтобы являться к ней по собственной воле, без крайней нужды, и зачастую с этим тянут слишком долго. А после скорбящие о покойных считают причиной их смерти вовсе не собственное бездействие, а злую волю старой карги, жадной до чужой жизни, питающей себя чужими живыми соками. Бессмертная, она для них чужда и непонятна, вот они и думают, что ее вечная жизнь вскормлена на их жизнях.
Когда же ей удается спасти чью-либо жизнь, страх не проходит. Людская благодарность становится странным загнанным зверем, попавшимся в капкан мелочных тревог — мыслей о том, будто (как это ни неразумно) цена ее помощи слишком высока. Раз за разом она твердит себе, что ей пора бы привыкнуть, приучиться к причиняемой всем этим душевной боли. Но вот — не выходит привыкнуть, и, похоже, не выйдет никогда. Вдобавок, страшно подумать, в кого она может превратиться, сделавшись бесчувственной. Боль хотя бы дает понять, что она все еще хоть немного, да человек — пусть не обычный смертный, но и не холодный, как камень. Порой это служит утешением.
Сегодня она спасла жизнь ребенка и помогла уйти в последний путь старухе — и все это в одном и том же доме. Девочка хворала горячкой, легко исцеляемой травяным отваром. Отвара, оставленного Бабой-ягой ее матери, хватит еще на два дня. А свекровь хозяйки тихо лежала в темном углу, ожидая, когда смежит веки в последний раз и погрузится в вечную тьму. Помогать ей Ягу не просили, словно старуха не стоила ни хлопот, ни приношений зловещей лесной бабе.
Присев на край узкого тюфячка, Баба-яга взмахом руки отогнала сунувшуюся следом за ней молодую хозяйку.
Страница 2 из 3
