Ослепительный белый свет… Белый свет… Белый-белый потолок… Белый потолок… Сероватый потолок с трещинками. Большая матовая лампа-шар с тонкой пыльной паутинкой у металлической ножки. Где это?
11 мин, 2 сек 14193
На работе у неё сразу всё получилось хорошо. В палате было только трое пациентов: две старушки, от которых отказались родные и, за полотняной ширмочкой, лежачий дед. Бабушки были здесь сравнительно недавно. Они сами прибирались за собой, изредка ковыляли парой или поодиночке по больничному коридору, заговаривали с другими больными, жалуясь на старость, болезни да на судьбу. Дед лежал уже давно, несколько месяцев. Раз в неделю его навещали, ненадолго, родные. В остальное время он лежал один. Лежал, молча и терпеливо снося своё одиночество и немочь, да сухими, синими-синими глазами, разглядывал потолок, белёные стены, ширмочку блекло-серого цвета, отделявшую его от остальной части палаты и от всего мира.
В первый же вечер Маша стала своей в этом маленьком обществе. Без всякой брезгливости она поменяла постельное бабушкам, взбила лежалые, в, непонятного происхождения, пятнах, матрасы. Попутно, с улыбкой, выслушала похвалы своей красоте и упрёки непутёвым старушечьим внукам. Затем подошла к деду. За его ширмой она пробыла недолго и вскоре вышла с «уткой» и судном, отстоявшим под кроватью с утра. Игнорируя молодых парней-санитаров, Маша позвала на помощь Юрия Петровича, дежурившего той ночью. Тот безропотно пришёл и помог девушке переложить старика. Теперь дед мог смотреть в окно. Врач вскоре ушёл, а Маша побрила больного, причесала своим гребешком и долго сидела у его кровати. Они о чём-то тихо беседовали. И на следующее дежурство она просидела у постели старика несколько часов. Дед взял её нежную руку своими костлявыми пальцами с узловатыми суставами и что-то долго рассказывал, наверно, про свою жизнь. Потом дед также тихо, но настойчиво стал о чём-то просить девушку. Та отвечала ему ещё тише и совсем неразборчиво для посторонних, и в конце беседы поцеловала в лоб. Ночь прошла спокойно, без происшествий.
На следующий день дед умер.
Но если на работе у Маши всё было нормально, то её присутствие в ординаторской женщины-врачи приняли в штыки. Хотя девушка и старалась поменьше находиться там, но само присутствие в «их» помещении собранной раскладушки, узла с постельным бельём и пакета с немногими вещами, вызывало у врачих неприкрытое раздражение.
Как-то, после утреннего обхода, проходя по больничному коридору, Юрий Петрович услышал тихое сопение, доносящееся из комнаты уборочного инвентаря. Он открыл дверь и увидел Машу, сидящую на старом, расшатанном в хлам, стуле. Она навалилась на спинку стула и горько плакала, уткнувшись в своё плечо. У её ног стоял пакет с вещами. Юрий Петрович и без вопросов понял, что случилось. Он прошёл в ординаторскую, ни слова не говоря, обвёл притихших врачей уничтожающим взглядом, снял с вешалки своё драповое пальто и Машин короткий плащик.
Мужчина привёл девушку в свою квартиру, пустую, сумрачную, тихую, и сказал:
— Побудь здесь до вечера. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.
Под вечер, после работы, Юрий Петрович вернулся домой и не сразу понял, куда попал. В квартире горел яркий свет, полы были вымыты, протёртые от пыли мебель и зеркала блестели, из кухни пахло чем-то сытным. Маша встретила его в прихожей, как будто она здесь и сидела, дожидаясь хозяина дома. На её лице читались тревога и ожидание.
— Маша, гм… Зря ты тут так… Спасибо, конечно, молодец. Ты же сегодня не дежуришь? Оставайся здесь, спи, а я возьму бритву и уйду к знакомым. Так что… — А я борщ сварила… — прошептала Маша и крепко сжала переплетённые пальцы. На её ресничках повисла светлая слезинка.
Юрий Петрович поглядел на несчастное лицо девушки, на её поникшую фигурку — и остался.
После ужина, а борщ действительно удался, он встал со стула. За окном темнело. Девушка подошла к нему.
— Не оставляйте меня одну. Пожалуйста. Мне одной страшно! И холодно… Она обняла его и прильнула к груди.
— Гм, Маша, ты понимаешь, что делаешь?
— Да. Да-да-да! Я хочу быть с Вами! Вы — самый лучший, самый умный, самый добрый. Не оставляйте меня!… И Маша осталась жить в квартире и в судьбе Юрия Петровича. Она очень быстро навела и там и там полный порядок. На работу он теперь приходил только в положенное время, сытый, довольный, помолодевший. От его тщательно выбритых щёк тонко пахло дорогим одеколоном, а всегда чистые рубашки и брюки были тщательно проутюжены. Жизнь Юрия Петровича снова приобрела смысл и засияла красками. Яркими красками тёплой осени.
В одно осеннее утро, когда ранний морозец посеребрил городскую траву и положил хрупкий ледок на мелкие лужицы, Маша пришла с работы с румяными щёчками, но и с заметной грустью на лице. Глаза она старательно прятала. Юрий Петрович поцеловал её в щёку, потом во влажные, холодные губы.
— Машенька, я на работу побежал, а ты отдохни, маленькая. Ты что грустная, устала?
— Я… н-нет. Я заснула, совсем немного, под утро, и увидела сон. Но я его не расскажу. Никогда!
— Ну, что ты милая, пустое! Сны — это ерунда, игра воображения. Я сам никогда не верю снам. Да! Завяжи мне, пожалуйста, галстук. Мне нравится, как ты завязываешь узел.
— Вы куда-то идёте сегодня?
В первый же вечер Маша стала своей в этом маленьком обществе. Без всякой брезгливости она поменяла постельное бабушкам, взбила лежалые, в, непонятного происхождения, пятнах, матрасы. Попутно, с улыбкой, выслушала похвалы своей красоте и упрёки непутёвым старушечьим внукам. Затем подошла к деду. За его ширмой она пробыла недолго и вскоре вышла с «уткой» и судном, отстоявшим под кроватью с утра. Игнорируя молодых парней-санитаров, Маша позвала на помощь Юрия Петровича, дежурившего той ночью. Тот безропотно пришёл и помог девушке переложить старика. Теперь дед мог смотреть в окно. Врач вскоре ушёл, а Маша побрила больного, причесала своим гребешком и долго сидела у его кровати. Они о чём-то тихо беседовали. И на следующее дежурство она просидела у постели старика несколько часов. Дед взял её нежную руку своими костлявыми пальцами с узловатыми суставами и что-то долго рассказывал, наверно, про свою жизнь. Потом дед также тихо, но настойчиво стал о чём-то просить девушку. Та отвечала ему ещё тише и совсем неразборчиво для посторонних, и в конце беседы поцеловала в лоб. Ночь прошла спокойно, без происшествий.
На следующий день дед умер.
Но если на работе у Маши всё было нормально, то её присутствие в ординаторской женщины-врачи приняли в штыки. Хотя девушка и старалась поменьше находиться там, но само присутствие в «их» помещении собранной раскладушки, узла с постельным бельём и пакета с немногими вещами, вызывало у врачих неприкрытое раздражение.
Как-то, после утреннего обхода, проходя по больничному коридору, Юрий Петрович услышал тихое сопение, доносящееся из комнаты уборочного инвентаря. Он открыл дверь и увидел Машу, сидящую на старом, расшатанном в хлам, стуле. Она навалилась на спинку стула и горько плакала, уткнувшись в своё плечо. У её ног стоял пакет с вещами. Юрий Петрович и без вопросов понял, что случилось. Он прошёл в ординаторскую, ни слова не говоря, обвёл притихших врачей уничтожающим взглядом, снял с вешалки своё драповое пальто и Машин короткий плащик.
Мужчина привёл девушку в свою квартиру, пустую, сумрачную, тихую, и сказал:
— Побудь здесь до вечера. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.
Под вечер, после работы, Юрий Петрович вернулся домой и не сразу понял, куда попал. В квартире горел яркий свет, полы были вымыты, протёртые от пыли мебель и зеркала блестели, из кухни пахло чем-то сытным. Маша встретила его в прихожей, как будто она здесь и сидела, дожидаясь хозяина дома. На её лице читались тревога и ожидание.
— Маша, гм… Зря ты тут так… Спасибо, конечно, молодец. Ты же сегодня не дежуришь? Оставайся здесь, спи, а я возьму бритву и уйду к знакомым. Так что… — А я борщ сварила… — прошептала Маша и крепко сжала переплетённые пальцы. На её ресничках повисла светлая слезинка.
Юрий Петрович поглядел на несчастное лицо девушки, на её поникшую фигурку — и остался.
После ужина, а борщ действительно удался, он встал со стула. За окном темнело. Девушка подошла к нему.
— Не оставляйте меня одну. Пожалуйста. Мне одной страшно! И холодно… Она обняла его и прильнула к груди.
— Гм, Маша, ты понимаешь, что делаешь?
— Да. Да-да-да! Я хочу быть с Вами! Вы — самый лучший, самый умный, самый добрый. Не оставляйте меня!… И Маша осталась жить в квартире и в судьбе Юрия Петровича. Она очень быстро навела и там и там полный порядок. На работу он теперь приходил только в положенное время, сытый, довольный, помолодевший. От его тщательно выбритых щёк тонко пахло дорогим одеколоном, а всегда чистые рубашки и брюки были тщательно проутюжены. Жизнь Юрия Петровича снова приобрела смысл и засияла красками. Яркими красками тёплой осени.
В одно осеннее утро, когда ранний морозец посеребрил городскую траву и положил хрупкий ледок на мелкие лужицы, Маша пришла с работы с румяными щёчками, но и с заметной грустью на лице. Глаза она старательно прятала. Юрий Петрович поцеловал её в щёку, потом во влажные, холодные губы.
— Машенька, я на работу побежал, а ты отдохни, маленькая. Ты что грустная, устала?
— Я… н-нет. Я заснула, совсем немного, под утро, и увидела сон. Но я его не расскажу. Никогда!
— Ну, что ты милая, пустое! Сны — это ерунда, игра воображения. Я сам никогда не верю снам. Да! Завяжи мне, пожалуйста, галстук. Мне нравится, как ты завязываешь узел.
— Вы куда-то идёте сегодня?
Страница 2 из 3
