Крысиные бега

— Это в ваших силах, — кивнул высокий, — если вы действительно хотите этого. Хотите? — переспросил он, внимательно разглядывая Питера через прорези маски. И продолжил, не дав ему ответить: — Чтобы войну закончить, нужно знать её истинных зачинщиков. Разве это мы её начали?

— А разве нет? — возмутился Питер. Ему стало обидно — его что, считают совсем идиотом? Он прекрасно помнит, как всё начиналось! Да, он был ребёнком, но не таким уж маленьким. И помнит сообщения о первых нападениях и о…

— Формально да, — согласился его собеседник. — Но нас вынудили. Вы умеете драться? — спросил он и тут же продолжил: — Тогда вы поймёте. Иногда следует нанести удар первым, когда понимаешь, что борьбы не избежать. Это мы и сделали. Но как только нас услышат, все прекратится. И нас слушали бы — если бы, — он сделал паузу, — не те, кто кричит намного громче.

— А кто громче всех кричит? — встрял низенький.

— У кого ест Министерство с рук? — усмехнулся высокий. — Уж не знаю, почему они не видят лживость Дамблдора. Он ведь даже вам солгал… не так ли? — почти ласково поинтересовался он.

— Так, — согласился Питер — и не потому, что думал так на самом деле. Он вообще сейчас почти что не способен был на это, потому что все его силы уходили на то, чтобы находить верные ответы. Те, что от него ждали.

А ещё на то, чтобы не свернуться в клубок и не заскулить.

— Иначе вас тут не было бы, — утвердительно сказал высокий. — Такова участь всех, кто ему служит. Думаю, вы приняли верное решение. А теперь скажите, чем вы можете быть полезны Лорду.

Он умолк, глядя на него, и Питеру показалось, что его взгляд стал доброжелательным. Хотя он наверняка это себе придумал — что там можно было разглядеть сквозь прорезь маски?

Питер молчал тоже. Что он мог ответить? Что он может? Их даже из Ордена выгнали! Сообщать о буднях плотника? Или следить за их тихими соседями?

— Вы ведь, — подсказал ему после долгой паузы высокий, — состоите в некоем Ордене Феникса? Не так ли?

— Ну… я… да, — Питер лихорадочно облизнул сухим языком пересохшие губы. Ну не мог он рассказать, что их прогнали! Хотя… Хотя… Дамблдор же говорил, что он подумает! Может… Может быть, он передумает? Если его попросить? Сказать… написать ему письмо и пообещать, что… Но ведь он уже писал МакГонагалл! Про работу!

И как быть?

— Значит, вы могли бы… наблюдать, — мягко проговорил высокий. — Просто наблюдать и слушать. И делиться с нами… наблюдениями. Понимаю — это сложно, — подбадривающе проговорил он. — Вам, наверно, кажется, что вы предаёте своих друзей? — спросил он сочувственно и… Что-то ещё было в его голосе — что-то очень Питеру знакомое, что-то, что он часто слышал. Какая-то знакомая такая интонация… снисходительно-покровительственная, вот! Но при этом ласковая — так обычно разговаривают с симпатичными, но пока ещё не очень умными детьми. — Но Лорд ценит всех волшебников, — успокаивающе сказал он. — И верит, что заблуждения молодости проходящи. Только смерть непоправима, — его голос стал серьёзен. — И он знает, как с ней справиться.

— Знает? — тихо переспросил Питер.

— А вы думали, нас так враги прозвали? — хмыкнул низкий, подходя поближе.

— Знает, — раздался высокий властный голос, и прямо перед Питером возник словно бы из ниоткуда ещё один мужчина. В его бледном лице было определённо что-то змеиное, а в тёмных глазах Питеру почудился красный отблеск — не иначе как со страху. Ещё до того, как те двое мужчин в масках, что беседовали с ним, торопливо рухнули на колени, Питер понял, кто стоит перед ним. И… Если бы он мог бояться ещё больше, он бы перепугался до смерти, но это, кажется, возможно не было, так что он попросту оцепенел и глядел на Того-кого-нельзя-называть как когда-то… нет. Не было в его жизни ни одной похожей ситуации. Между тем Лорд, немного постояв, несколько лениво махнул рукой обоим Пожирателям — мол, поднимайтесь, — а сам медленно опустился на стул. — Знает, — повторил он, внимательно изучая лицо Питера. — И научит каждого, кто будет ему предан. Я уверен, что однажды все настоящие волшебники поймут, что я не враг им. Ты ведь это понял, — полувопросительно проговорил он, уставившись Питеру в глаза.

Питер, конечно же, знал о легиллименции, но никогда её на себе не ощущал. У него перед глазами будто бы вся жизнь проносилась, обрывочно и с такой скоростью, что он толком не успевал понять, что именно он вспоминает. А потом всё кончилось, и наступила тишина. Она длилась и длилась, и Питер, не в силах выносить её и дальше, задал, наверное, самый идиотский вопрос в жизни:

— Вы — Тот-кого-нельзя-называть?