Крысобог

Долгохвост, который до сей поры, как и все, исступлённо нёсся и грыз, увидел, что из разреза выступала та же непроглядная тьма, что и из Щели в его сне. Оттуда исходил тот же леденящий холод, то же дыхание ужаса и вечного дремня. В этом человеке не было ничего, одна оболочка, скрывающая жуткую пустоту. Но, кажется, из всей единотолпы ощущал это один лишь Долгохвост. Остальные всё ещё пребывали в восторженном мороке Великого грызня.

Человек широко развёл руки в стороны. Края разреза раздвинулись, чёрная дыра расширилась. Над единотолпой повисло почти осязаемое напряжение.

— Впе`ёд, това`ищи!

И пасюки со всех сторон хлынули к Пустому человеку. В них совсем не осталось ни разума, ни чувства опасности — лишь желание как можно скорее добраться туда, где их ожидало блаженство.

Первыми, опередив конкурентов, подбежали самцы-господа, среди которых Долгохвост заметил внушительную стать Укуся. С писком прыгнули они во тьму и сразу исчезли бесследно. За ними повалили остальные, сталкиваясь в воздухе, огрызаясь, карабкаясь по остаткам брюк человека. А тот, пока его внутренняя пустота переваривала тысячи маленьких тел, стоял непоколебимо и спокойно.

Как долго длился этот страшный исход, Долгохвост не мог даже представить. Прижавшись к земле и зажмурив глаза, он слышал топот множества лапок и писк сородичей, следующих во тьму. И осмелился открыть глаза, лишь когда над ним раздался знакомый хохот.

Вокруг Поганой пади больше не было пасюков. Кроме него, Долгохвоста. А человек, теперь совершенно голый — стало ясно видно, что это и не человек, просто тощее и твёрдое старое мясо — грохотал хохотом Крысобога. Края разреза на его туловище сходились и расходились в такт звукам.

— Теперь осталось немного, мой маленький Долгохвост, — раздался знакомый Голос.

Зверёк резко дёрнул головой на звук приближающихся шагов, но остался на месте. Неверной походкой, шатаясь, к пади приближался хорошо знакомый ему человек из каменной норы. В Долгохвосте всплыли свежие воспоминания дикого гона и грызня, когда его Семья и ещё сотни Семей пронеслась сквозь человечьи норы: кричащий человек, размахивающий топором, его самка, исчезающая под единотолпой, обгрызенное мясо упромысленного детёныша…

Но сейчас в руках окровавленного человека, одетого в рваную рясу, был не топор — что-то другое, две крест-накрест соединённые палочки. Человек, раскачиваясь, шёл прямо на не-человека, из которого исходил голос Крысобога.

— Вот и агнец, — произнёс Голос непонятные Долгохвосту слова. — Иди ко мне, поп.

Подняв свои палочки, человек заговорил, хрипло и задыхаясь:

— Изыди! Изыди, нечистый, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Не-человека словно толкнуло, он пошатнулся, но устоял на ногах.

— Сегодня моя ночь, поп, — теперь Голос был переполнен злобой.

Не-человек вскинул руки. Человек, ещё выговаривавший какие-то слова, замолк, как упромысленный.

— Иди. Ко. Мне, — приказал Голос.

Человек пытался бороться. От напряжения дрожала его держащая палочки рука, лицо исказилось, по лбу стекали струйки пота.

— Иди! — звал Голос, и не было сил противостоять ему.

Человек повернул искажённое мукой лицо, и его глаза встретились с потускневшими от ужаса глазками Долгохвоста. А тот вдруг вспомнил, что точно такие же суровые глаза глядели на него с доски в каменной норе. Но продолжалось это доли секунды. Лицо человека расслабилось, черты оплыли, взгляд погас. Он выронил свои палочки и сделал шаг. Потом другой. Больше не шатаясь, пошёл размерено и чётко. Подойдя вплотную к не-человеку, встал, как вкопанный. Не-человек издал громкий визг, словно самый большой господин самой большой Семьи узрел, что кто-то покусился на его самку. Во рту его, между аккуратных усов и бородки, мелькнули острые резцы, которые в следующее мгновение вонзились в горло человека. Хлынула неправдоподобно сильная струя крови, заливая и рухнувший труп, и труп стоящий, и всё вокруг. И на поверхности помойки возникли пылающие синим круги — это сквозь слои веков всплыл подземный лабиринт.

Не-человек продолжал визжать, а в центре лабиринта, там, где лежал труп человека, открывалась чёрная Щель, откуда дохнуло в мир ледяным ветром.

— Ну вот, Долгохвост, теперь твоя очередь.

Голос вдруг сменился истошным визгом.

Пасюка была дрожь. Он знал, что сейчас отправится на вечный дремень, и хотел, по обычаю своего племени, заползти в какую-нибудь дырку, свернуться в клубок, как голый слепой детёныш, и перестать быть. Но его звали:

— Вдоль огня иди ко мне! Вдоль огня, не насквозь! Только вдоль. Иди!

И Долгохвост не смог противостоять этому, как не мог человек. А что вы хотели от маленького, хоть и длиннохвостого зверька? Он пошёл.