Человек открыл глаза. В них заплясали яркие брызги. Человек знал, что это стеклянные стенки саркофага отражают свет скрытых ламп. Он вообще много знал. Практически всё, что ему было нужно, плюс другое. Среди этого «другого» значилась и память о том, кем он был раньше. Но это было неважно. Перед ним стояло слишком много задач, которыми надлежало заняться безотлагательно.
34 мин, 18 сек 9759
Из-под земли раздался громовой хохот. Пасюки никогда не смеются, и этот чуждый звук окончательно сломил Долгохвоста.
— Я поднимусь по твоему хвосту.
Хохот оборвался.
— Но помни и скажи всем: смерть человека открывает Щель, смерть пасюка её закроет. Не дайте людям снова закрыть её, и тогда вам будет принадлежать всё.
Словно из-под чёрной воды, вырвался Долгохвост из пучины страшного своего дремня. Он знал, что теперь Крысобог никогда не отпустит его.
В сумерках человек вышел из автобуса на маленьком автовокзале Динлинска и сразу мерно зашагал в направлении Поганой пади.
В этот час тут не было никого. Человек молча созерцал груды мусора и чахлую растительность, и перед ним вставала давно забытая древность. Он наблюдал, как шаман народа, чье имя похоронено под грудой веков, сложил лабиринт, чтобы выпустить из-под земли Силу. Но та не успела изойти — соплеменники убили шамана и закрыли вход. Пришло время открыть его снова.
Не всё ли равно, какие существа приведут мир к единообразию? Люди оказались алогичны и непоследовательны. Что же, их эстафету перехватят другие животные — умные и беспощадные. Только с такими и творятся революции.
Квазисознание человека принимало откуда-то обрывки сообщений, которые он просматривал, словно полководец сводки с фронтов: «… Захватили девяносто процентов необитаемых островов мирового океана… В Сухуми наблюдается нашествие… В Саратове демографический взрыв среди… Власти Гамбурга бессильны перед засильем… В Пекине появилось триста тысяч дацзыбао с призывом бороться с расплодившимися… Нашествие на Нью-Йорк… В Святом городе на одного римлянина приходится от семи до десяти… Мы имеем дело с самыми многочисленными и наиболее преуспевающими млекопитающими на планете Земля, за исключением самого человека».
Человек сделал шаг, другой и вскоре оказался на самой середине свалки. В свете отдалённых уличных фонарей его фигура казалась призрачной и очень длинной, почти достигающей нависших над городом туч. К ним он и простёр руки и вышел из него звук, более всего напоминающий писк. Но был он такой силы, что пронизал всё кругом и рвался дальше, проникая в каждую щель, в каждую нору. Люди не услышали его, лишь на всех них, непонятно откуда, навалилась невыносимая тоска обречённости. Но те, кому этот призыв предназначался, услышали и поняли его прекрасно.
Это случилось после того, как Корноух ушёл на вечный дремень. Последние его вопли были ужасны и буквально раздавили семейских:
— Он пришёл! — истошно визжал старец. — Тот человек вернулся в это грызневище! Все Семьи знают это! Вы должны идти за его голосом! И настанет Великий грызень, и все грызневища, сколько их есть, будут принадлежать вам. Но будет ужас, если в том месте на дремень уйдёт хоть один пасюк. Не дайте закрыть Щель! Освободите Крысобога!
Корноух резво подскочил, словно к нему вернулась молодость, но тут же дёрнулся и стал заваливаться на бок.
— Протяни ему хвост, — еле слышно пискнул старик и затих.
Когда семейские подошли обнюхать его, то увидели, что он стал очень тощим и твёрдым. Не сговариваясь, кнехты вцепились в старое мясо, вытащили его из норы и выбросили далеко, там, где заканчивалось грызневище Семьи.
Никто не обращал внимания на замершего в ужасе Долгохвоста — единственного, кто понял последние слова Корноуха.
А потом пришёл зов. Противостоять протяжному грозному голосу, бесконечно повторявшему: «Идите сюда! Идите ко мне!», не смог ни один семейский. Каждое грызневище выплёскивало в ночь свои Семьи. Их было много, очень много, никто не мог предположить, что столько пасюков копошится под маленьким городком. Старые и юные, господа, кнехты и задние, самки и детёныши — всё это единотолпой валило в направлении Поганой пади. По дороге они совершали страшные вещи: врывались в дома, бросались на людей, погребая их под одеялом визжащих, кусающих и царапающих телец, упромысливали. Для единотолпы нет жутей — псы и кошки разделяли участь людей. Неутомимые резцы подтачивали ноги коровам и лошадям, пока те не валились в алчную живую массу. Безумная радость Великого грызня красно отсвечивала в глазках каждого пасюка, и оставалась с ним, даже если он тут же — от палок людей, собачьих клыков или лошадиных копыт — становился мясом.
Но вся эта вакханалия затихала, когда они достигали конца пути. Своим сумеречным зрением они видели безумную картину: среди гор гниющего мусора, на фоне угрожающе нависшего ночного неба, высился человек. Тысячи и тысячи зверьков собирались вокруг, не смея перейти некую невидимую границу, и — ждали. И человек ждал. А когда последние пасюки города пришли сюда, он прервал свой зов, поднял руки, ухватился ими за белый воротничок над солидным, хоть и несколько старомодным галстуком, и — рванул с такой силой, что сразу разорвал и сорочку, и галстук, и жилетку. Клочья одежды слетели с него, как остатки ненужной упаковки, и показался бледный обнажённый торс, от шеи до паха зияющий огромным разрезом.
— Я поднимусь по твоему хвосту.
Хохот оборвался.
— Но помни и скажи всем: смерть человека открывает Щель, смерть пасюка её закроет. Не дайте людям снова закрыть её, и тогда вам будет принадлежать всё.
Словно из-под чёрной воды, вырвался Долгохвост из пучины страшного своего дремня. Он знал, что теперь Крысобог никогда не отпустит его.
В сумерках человек вышел из автобуса на маленьком автовокзале Динлинска и сразу мерно зашагал в направлении Поганой пади.
В этот час тут не было никого. Человек молча созерцал груды мусора и чахлую растительность, и перед ним вставала давно забытая древность. Он наблюдал, как шаман народа, чье имя похоронено под грудой веков, сложил лабиринт, чтобы выпустить из-под земли Силу. Но та не успела изойти — соплеменники убили шамана и закрыли вход. Пришло время открыть его снова.
Не всё ли равно, какие существа приведут мир к единообразию? Люди оказались алогичны и непоследовательны. Что же, их эстафету перехватят другие животные — умные и беспощадные. Только с такими и творятся революции.
Квазисознание человека принимало откуда-то обрывки сообщений, которые он просматривал, словно полководец сводки с фронтов: «… Захватили девяносто процентов необитаемых островов мирового океана… В Сухуми наблюдается нашествие… В Саратове демографический взрыв среди… Власти Гамбурга бессильны перед засильем… В Пекине появилось триста тысяч дацзыбао с призывом бороться с расплодившимися… Нашествие на Нью-Йорк… В Святом городе на одного римлянина приходится от семи до десяти… Мы имеем дело с самыми многочисленными и наиболее преуспевающими млекопитающими на планете Земля, за исключением самого человека».
Человек сделал шаг, другой и вскоре оказался на самой середине свалки. В свете отдалённых уличных фонарей его фигура казалась призрачной и очень длинной, почти достигающей нависших над городом туч. К ним он и простёр руки и вышел из него звук, более всего напоминающий писк. Но был он такой силы, что пронизал всё кругом и рвался дальше, проникая в каждую щель, в каждую нору. Люди не услышали его, лишь на всех них, непонятно откуда, навалилась невыносимая тоска обречённости. Но те, кому этот призыв предназначался, услышали и поняли его прекрасно.
Это случилось после того, как Корноух ушёл на вечный дремень. Последние его вопли были ужасны и буквально раздавили семейских:
— Он пришёл! — истошно визжал старец. — Тот человек вернулся в это грызневище! Все Семьи знают это! Вы должны идти за его голосом! И настанет Великий грызень, и все грызневища, сколько их есть, будут принадлежать вам. Но будет ужас, если в том месте на дремень уйдёт хоть один пасюк. Не дайте закрыть Щель! Освободите Крысобога!
Корноух резво подскочил, словно к нему вернулась молодость, но тут же дёрнулся и стал заваливаться на бок.
— Протяни ему хвост, — еле слышно пискнул старик и затих.
Когда семейские подошли обнюхать его, то увидели, что он стал очень тощим и твёрдым. Не сговариваясь, кнехты вцепились в старое мясо, вытащили его из норы и выбросили далеко, там, где заканчивалось грызневище Семьи.
Никто не обращал внимания на замершего в ужасе Долгохвоста — единственного, кто понял последние слова Корноуха.
А потом пришёл зов. Противостоять протяжному грозному голосу, бесконечно повторявшему: «Идите сюда! Идите ко мне!», не смог ни один семейский. Каждое грызневище выплёскивало в ночь свои Семьи. Их было много, очень много, никто не мог предположить, что столько пасюков копошится под маленьким городком. Старые и юные, господа, кнехты и задние, самки и детёныши — всё это единотолпой валило в направлении Поганой пади. По дороге они совершали страшные вещи: врывались в дома, бросались на людей, погребая их под одеялом визжащих, кусающих и царапающих телец, упромысливали. Для единотолпы нет жутей — псы и кошки разделяли участь людей. Неутомимые резцы подтачивали ноги коровам и лошадям, пока те не валились в алчную живую массу. Безумная радость Великого грызня красно отсвечивала в глазках каждого пасюка, и оставалась с ним, даже если он тут же — от палок людей, собачьих клыков или лошадиных копыт — становился мясом.
Но вся эта вакханалия затихала, когда они достигали конца пути. Своим сумеречным зрением они видели безумную картину: среди гор гниющего мусора, на фоне угрожающе нависшего ночного неба, высился человек. Тысячи и тысячи зверьков собирались вокруг, не смея перейти некую невидимую границу, и — ждали. И человек ждал. А когда последние пасюки города пришли сюда, он прервал свой зов, поднял руки, ухватился ими за белый воротничок над солидным, хоть и несколько старомодным галстуком, и — рванул с такой силой, что сразу разорвал и сорочку, и галстук, и жилетку. Клочья одежды слетели с него, как остатки ненужной упаковки, и показался бледный обнажённый торс, от шеи до паха зияющий огромным разрезом.
Страница 8 из 10
