Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
115 мин, 16 сек 15111
— Хватит… — он прижал палец к моим губам и провёл по ним. — У нас не так много времени, как тебе кажется.
Я обхватила его указательный палец губами и мягко сжала. Один взгляд Мариана — и я смелела, шалея от его реакции: вспыхнувших в темноте глаз, хищной усмешки. Обхватила палец до основания и прошлась по нему языком.
В ответ он сунул пальцы в мои трусики и коснулся тёплой плоти. Мы не размыкали взглядов, и это было до безумия возбуждающе: я посасывала его палец, а Мариан проникал в меня другим и смотрел, смотрел, смотрел… пока я не выпустила его палец и со стоном не выгнулась на кровати. А перед глазами вспыхивали новые созвездия и квазары.
Во всём этом крылось какое-то безумие: как красиво избавлялся от джинсов, как вкусно Мариан целовал. Как двигался во мне снова и снова, слушая мои глухие стоны, которые невозможно было сдержать.
И наше уютное молчание. Мы больше не говорили, как самые настоящие сообщники. Казалось кощунством, чтобы слова разрушили таинство этой ночи. Было слишком хорошо, чтобы говорить что-то.
Идиллия кончилась под утро. Приснилось, будто звонит Леви и орёт в трубку:
— Кася! Ты в курсе уже? Ленуца Папандреу скончалась!
— Что с ней? Что такое, Леви?
— То же самое! Рожа вся перекошена, а сама мёртвая!
С утра я загрузила стиральную машинку целой кипой давно не стираного белья и висела на телефоне под шум барабана и умирающих подшипников (надо было давно вызвать мастера, но руки никак не доходили). Леви был «вне зоны действия сети». В больнице, где лежал Игнат, тоже молчали. Весь Чернаводэ с окрестностями, вымоченными ливнем, будто вымер. Я обозлилась и мстительно набрала бюро ремонта, в котором чистосердечно покаялись, что «проклятый дождь опять затопил все провода», и пообещали починить линии. Каким-то чудесным образом интернет не пострадал, и я с большим трудом откопала через поисковик контакты богословского факультета Бухарестского университета. Секретарша отказалась соединять меня через вайбер с преподавателем литургики, отцом Петром. Поэтому как обычно пришлось долго и муторно объяснять ей ситуацию: в городе орудует убийца, который мстит за смерть Николы Прутяну, и если она будет препятствовать служителю закона, то поимеет большие проблемы на свою голову. В итоге секретарша взяла мой телефон и дала обещание перезвонить.
А я позавтракала, развесила чистое бельё и поехала к церкви Успения Богородицы. Той самой, что наблюдала тогда из окна, рядом с операторской Плеймна. Небольшой храм высился между городским парком и большим фруктовым магазином. Внимание резко привлекала здоровенная чёрная туча над куполом колокольной башни — будто кто-то разлил в небесах лужу смолы. Вороны на крестах разглядывали меня с нехорошим вниманием.
Церковь выглядела настолько заброшенной, будто стояла так уже несколько лет. Лет десять, не меньше. Белая краска облезла, штукатурка вся растрескалась. Высокие двустворчатые двери, одна из которых всегда была приветственно открыта, заперты и опечатаны, видимо, ещё Игнатом. Во дворике за оградой сквозь щели между плитами пробивались полуметровые стебли травы. На чёрной двери свечной лавки висел пудовый замок.
И тут я поняла, чего здесь не хватает: юродивого Бесника в линялой лыжной шапочке непонятного цвета и старой душегрейке. Он всегда жил при церкви, сколько себя помню. Как Чернаводэ нельзя представить без АЭС, так и церковь Успения нельзя представить без Бесника: он был символом храма, падал в ноги за каждую копейку и постоянно бормотал молитвы: «Спаси тя Господь».
А теперь здесь было тихо, как на кладбище. Будто какой-то колпак молчания и отчуждения накрыл храм. Даже окна целые: и как местное хулиганьё не побило их камнями? Я пробралась к ближайшему витражному окну и влезла на выступ в фундаменте и заглянула внутрь. Видно было только дорожку от входа до алтаря, всю залитую алым от цветных стёкол, будто кровью. Смотрелось, конечно, жутко, но если и есть какие-то зацепки, оброненные вещи — они вне поля зрения. А чтобы вскрыть печать… это только восстанавливаться в должности и открывать дело Николы Прутяну заново…
В раздумьях я спрыгнула на плиты двора и снова поразилась поразительной гробовой тишине. Поэтому и вздрогнула, когда зазвонил телефон. Хриплый мужской голос спросил:
— Госпожа Деменитру? Меня зовут отец Пётр. Я веду литургику…
— Да-да, я хотела поговорить с вами о вашем покойном семинаристе — Николе Прутяну. Скажите, у него была семья? Друзья?
Священник вздохнул.
— Один он был, как в поле перст. В детском доме воспитывался, родители от него отказались.
— Ну а всё-таки? Он ведь дружил с кем-то, пока учился? Может, кто-то из выпускников сейчас мстит за его смерть?
Я обхватила его указательный палец губами и мягко сжала. Один взгляд Мариана — и я смелела, шалея от его реакции: вспыхнувших в темноте глаз, хищной усмешки. Обхватила палец до основания и прошлась по нему языком.
В ответ он сунул пальцы в мои трусики и коснулся тёплой плоти. Мы не размыкали взглядов, и это было до безумия возбуждающе: я посасывала его палец, а Мариан проникал в меня другим и смотрел, смотрел, смотрел… пока я не выпустила его палец и со стоном не выгнулась на кровати. А перед глазами вспыхивали новые созвездия и квазары.
Во всём этом крылось какое-то безумие: как красиво избавлялся от джинсов, как вкусно Мариан целовал. Как двигался во мне снова и снова, слушая мои глухие стоны, которые невозможно было сдержать.
И наше уютное молчание. Мы больше не говорили, как самые настоящие сообщники. Казалось кощунством, чтобы слова разрушили таинство этой ночи. Было слишком хорошо, чтобы говорить что-то.
Идиллия кончилась под утро. Приснилось, будто звонит Леви и орёт в трубку:
— Кася! Ты в курсе уже? Ленуца Папандреу скончалась!
— Что с ней? Что такое, Леви?
— То же самое! Рожа вся перекошена, а сама мёртвая!
С утра я загрузила стиральную машинку целой кипой давно не стираного белья и висела на телефоне под шум барабана и умирающих подшипников (надо было давно вызвать мастера, но руки никак не доходили). Леви был «вне зоны действия сети». В больнице, где лежал Игнат, тоже молчали. Весь Чернаводэ с окрестностями, вымоченными ливнем, будто вымер. Я обозлилась и мстительно набрала бюро ремонта, в котором чистосердечно покаялись, что «проклятый дождь опять затопил все провода», и пообещали починить линии. Каким-то чудесным образом интернет не пострадал, и я с большим трудом откопала через поисковик контакты богословского факультета Бухарестского университета. Секретарша отказалась соединять меня через вайбер с преподавателем литургики, отцом Петром. Поэтому как обычно пришлось долго и муторно объяснять ей ситуацию: в городе орудует убийца, который мстит за смерть Николы Прутяну, и если она будет препятствовать служителю закона, то поимеет большие проблемы на свою голову. В итоге секретарша взяла мой телефон и дала обещание перезвонить.
А я позавтракала, развесила чистое бельё и поехала к церкви Успения Богородицы. Той самой, что наблюдала тогда из окна, рядом с операторской Плеймна. Небольшой храм высился между городским парком и большим фруктовым магазином. Внимание резко привлекала здоровенная чёрная туча над куполом колокольной башни — будто кто-то разлил в небесах лужу смолы. Вороны на крестах разглядывали меня с нехорошим вниманием.
Церковь выглядела настолько заброшенной, будто стояла так уже несколько лет. Лет десять, не меньше. Белая краска облезла, штукатурка вся растрескалась. Высокие двустворчатые двери, одна из которых всегда была приветственно открыта, заперты и опечатаны, видимо, ещё Игнатом. Во дворике за оградой сквозь щели между плитами пробивались полуметровые стебли травы. На чёрной двери свечной лавки висел пудовый замок.
И тут я поняла, чего здесь не хватает: юродивого Бесника в линялой лыжной шапочке непонятного цвета и старой душегрейке. Он всегда жил при церкви, сколько себя помню. Как Чернаводэ нельзя представить без АЭС, так и церковь Успения нельзя представить без Бесника: он был символом храма, падал в ноги за каждую копейку и постоянно бормотал молитвы: «Спаси тя Господь».
А теперь здесь было тихо, как на кладбище. Будто какой-то колпак молчания и отчуждения накрыл храм. Даже окна целые: и как местное хулиганьё не побило их камнями? Я пробралась к ближайшему витражному окну и влезла на выступ в фундаменте и заглянула внутрь. Видно было только дорожку от входа до алтаря, всю залитую алым от цветных стёкол, будто кровью. Смотрелось, конечно, жутко, но если и есть какие-то зацепки, оброненные вещи — они вне поля зрения. А чтобы вскрыть печать… это только восстанавливаться в должности и открывать дело Николы Прутяну заново…
В раздумьях я спрыгнула на плиты двора и снова поразилась поразительной гробовой тишине. Поэтому и вздрогнула, когда зазвонил телефон. Хриплый мужской голос спросил:
— Госпожа Деменитру? Меня зовут отец Пётр. Я веду литургику…
— Да-да, я хотела поговорить с вами о вашем покойном семинаристе — Николе Прутяну. Скажите, у него была семья? Друзья?
Священник вздохнул.
— Один он был, как в поле перст. В детском доме воспитывался, родители от него отказались.
— Ну а всё-таки? Он ведь дружил с кем-то, пока учился? Может, кто-то из выпускников сейчас мстит за его смерть?
Страница 20 из 31
