Кто убил Риту Хойда?

— Он… с кровати упал. Переломанный весь. Дежурная сестра ночью с ума сошла. Про какого-то скараоцке с копытами говорит. Тронулась совсем. Мы её в психиатричку отправили, она кроме молитв ничего и не говорила.

— А следы? Следы копыт остались?

— Вмятины-то есть на полу. На копыта малость похоже. Ну так надо полагать, человек так упал неудачно, тумбочку повалил.

Я выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Значит, жив.

— Жив, только плох очень. Бывает же так, да? Нарочно так упасть не придумаешь.

— Более чем. Обязательно пусть позвонит, как очнётся. Или вы позвоните. На этот же номер.

— А вы кто? Жена?

— Друг. В разводе он.

Я сунула телефон в рюкзак и села за стойку, приняв положение заядлого посетителя бара: голова, опущенная на руки и готовность употребить всё спиртное зараз.

Игнат — единственный, кто выжил из всех жертв. Почему он?

— Пригодился, значит, амулет-то мой цыганский Игнату, — пробормотал Гэнэди. — Уберёг от смерти.

— А что за амулет?

— Особый крест заговорённый, — цыган подмигнул и жутко улыбнулся-оскалился. — От прадеда достался. Не даёт нечистой силе подобраться.

— Если б не давал подобраться, — сердито буркнула я, — Игнат бы сейчас с одним переломом лежал, а не с сотней.

— Амулет в полную силу работает при одном условии, — Гэнэди вдруг посуровел, — человек должен душою быть чист. А без подарка моего не было бы сейчас Игната.

— Чем же таким Игнат чернее тебя?

Старый цыган усмехнулся, снова обнажив редкие кривые зубы:

— Уж коли он сам тебе не сказал, то и мне не след. После полудня с моря поднялся ледяной ветер — нелюбимый всеми норд-ост. После дождей он превращал длинные улицы в места долгой казни и уныло завывал в уши, вытрясал из души последнее тепло, оставляя там, на дне, тоскливую безнадёгу. Хлопал рамами, со звоном выбивая из них стёкла, переворачивал с грохотом рекламные штендеры. Титанически мощный и неудержимый, норд-ост пробирал до костей холодными лапами, сбивал с ног в переулках, сдирая куртки, плевал в лица смертных мокрой стынью. И над притихшим городом слышался то его безумный вой, то дьявольский хохот.

Я спряталась от ветра в машине и включила печку, дуя на озябшие пальцы.

Думай, Кася, думай. Итого четыре жертвы: Рита, Петру, Папандреу, Игнат. Возможно, шесть: плюс Ленуца и Леви.

Я снова взялась за мобильник. Телефон Леви ныл долгими пустыми гудками. В морге тоже никто не отвечал, так что неясно было: стоит туда ехать или нет, ибо целоваться с закрытыми дверями смысла мало. Сабир тоже ничего не расскажет. Игнат в отключке.

От недостатка информации хотелось выть и скрежетать зубами, как натуральный скараоцке. Но у меня ещё есть козырь в рукаве. Старая Памела Хойда. Звонок Игната так расстроил меня тогда, что я напрочь забыла о ней.

Загнав машину в гараж, я прихватила пакет с ещё теплыми пирогами, которые захватила по дороге в «Пражитури щи чай», и позвонила в дверь матери покойной Риты Хойда. Какое-то время я мёрзла на крыльце от норд-оста, разглядывая тёмные окна и самодельный крест у перил, и думала, что и хозяйка дома тоже отправилась в мир иной. Но спустя несколько минут загорелась жёлтая полоска света под дверью и слабый голос каркнул:

— Кто там?

— Я ваша соседка, Кассандра Деменитру. Я расследовала убийство вашей дочери. Мне очень нужно с вами об этом поговорить.

— Полиции я всё уже рассказала! Уходите!

— Подождите! Я теперь не из полиции. Меня отстранили от дела.

Памела всё-таки открыла дверь и подозрительно оглядела меня с ног до головы:

— Входите. Думается, вы потому и пришли ко мне, что вас отстранили.

Я молча кивнула.

На вид Памела смотрелась крайне ветхо: сгорбленная спина в ношеной серой кофточке, шишка седых волос на затылке, пальцы, скрюченные артритом. Но скорости ей было не занимать: за мелкими шажками и суетливыми, дёрганными движениями скрывалось много энергии. Старуха оставила меня в гостиной, тыквенно-жёлтой от света старого торшера, пахнущей лавандовыми шариками от моли, и принялась суетиться. Притащила две чашки горячего чая, сахар. Я в ответ выложила на стол пироги. Какое-то время мы чаёвничали и перебрасывались вежливыми фразами об отвратительной погоде. С осторожностью приглядывались друг к другу: Памела рассматривала мой шрам на лбу и залихватскую стрижку от Магды, а я приметила на подлокотнике кресла коралловые чётки и черепаховый очечник.

Как ни странно, вдруг стало так тепло и уютно после морга, мрачной церкви и архива. Мне вдруг до боли вспомнилась моя покойная бабушка, только с ней мы сидели когда-то вот так и могли не проронить ни слова: она вязала, я — учила уроки. Правда, под обложкой учебника скрывался очередной захватывающий детектив Агаты Кристи.

— Что ты хочешь узнать о Рите? — в конце концов нарушила молчание Памела.

— Я хочу узнать не о Рите, — я достала диктофон, — вы не против?

Старуха неопределённо пожала плечами.

— А о чём тогда?

— О Николе Прутяну.