Фандом: Ориджиналы. Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке.
115 мин, 16 сек 15118
Не завопила я только потому, что реальность сдвинулась, поменялась местами. Вместо пыльной темноты под кроватью я очутилась у храма Успения Богородицы, на самых ступеньках… В сумерках остались только силуэты, жирно обведённые чёрными тенями. Хлопнула высокая створчатая дверь церкви. Закаркали откуда-то взявшиеся вороны: хрипло, безрадостно. Повеяло бедой.
Две тени отделились от храма. И только приглядевшись можно было увидеть, как они тащат куда-то третью тень.
— Госпо… жа… Хойда! Рита! — обречённо кричала жертва. — Рита! Рита…
Знакомый, какой же знакомый голос. Хотя я никогда его не слышала. А Рита слышала.
Тени подтащили Николу к четвёртому — низенькому и толстому. Его плохо видно из-за дыма, который его окутывал; наверное, толстяк курил.
— Ну что, батюшка, — назидательно спросил он, и я узнала голос Папандреу, — будешь ещё перед дочкой моей выкобениваться? Или не дорога тебе жизнь твоя?
— Да что же ты… что же творишь? — пробормотал Никола, пытаясь поднять голову в скуфье, пропитанной кровью. — Или думаешь, суда на тебя божьего нет?
— Ты мне тут судом не угрожай, не прокурор, чай. Дочь мою обижал? Лапал?
— Не трогал! И пальцем не трогал! Она… она сюда приезжала… обнимала меня… говорила, что хочет…
— Ханзи! — взревел Папандреу.
Один из телохранителей скрутил руки Николы за спиной. Другой резко замахнулся. Тяжёлый кулак с кастетом опустился на скулу клирика так, что в сторону отлетел выбитый зуб.
— Чтобы я моя дочь, — трясся от злости Папандреу, — да на такого убогого вешалась?! Я тебя научу, тварь, как себя с моей дочерью вести! Йордан!
Телохранитель отпустил Николу, который едва держался на ногах. Удар тяжёлого берца пришёлся под колено, и нога Николы согнулась под неестественным углом.
— Хватит! — кричал он, пытаясь перенести вес тела на здоровую ногу. — Не надо! Больно… а-а-а! Ма-а-ма!
— Больно тебе? — заботливо спросил Ханзи. — А? слышь, Исусик? Везде у всех пахан свой есть. Пахана надо слушать и подчиняться, а то порядка не будет, — Ханзи сплюнул и попал на рясу Николы. — Ты новенький, порядка не знаешь. Бузишь.
Никола со стоном упал и обхватил сломанную ногу. Скуфья спала, и липкие от крови волосы облепили его лицо. Но клирик смог увидеть в густых сумерках сгорбленную тень с рюкзаком, мелькнувшую у парка.
— Петру! Дядька Петру! Ты всё видел… Скажи им! Скажи-и-и! Помоги… а… а-а-а-а!
Ханзи оборвал его крики таким ударом под дых, что Никола какое-то время хватал воздух с вытаращенными глазами.
— Йордан! — Папандреу хмуро кивнул в ту сторону, где исчезла фигура с рюкзаком. — Найди его. И эту Риту. Пусть у меня в машине пока посидят, налей им, закрой и возвращайся.
Тяжёлые ботинки Йордана застучали по асфальту. Он скрылся в чернильной темноте ночи. А Ханзи, башней возвышаясь над избитым клириком, продолжал «беседу».
— Пахан здешний — вот он — господин Папандреу, — большой палец Ханзи указал за его спину, на размытый низкий силуэт. — Понимать надо. А непонятливых мы с Йорданом учим. И тебя научим.
Его железный кулак с жутким хрустом врезался в лицо Николы, и клирик взвыл, захлёбываясь кровью, которая ручьём хлынула из носа. Другой удар смял грудную клетку так, что крик прерывался и перешёл в надсадный хрип.
— Погоди, Ханзи, — брезгливо поморщился Папандреу. — Сходи, глянь, как там Йордан.
И пока убийц нет поблизости, Никола из последних сил пытался ползти, подволакивая ногу. Он хотел выжить до самого конца и полз, полз, полз к церкви, надеясь, что бог сможет спасти и защитить.
А Папандреу смотрел на него, как на дождевого червяка перед тем, как раздавить, и докуривал сигарету. У самых ступеней он догнал Николу и затушил окурок о его волосы, которые тут же затлели. Но клирик этого не чувствовал. Он просто полз, отчаянно не желая умирать.
— Сегодня моя дочь пришла ко мне в слезах, — отчеканил Папандреу. — Она плакала и говорила, будто ты… ты! залез к ней под юбку. Ты говорил ей, как трахнешь её прямо здесь, в церкви, и никто ничего не узнает.
Он со всей дури пнул Николу в живот, и тот согнулся дугой, лихорадочно глотая прохладный ночной воздух.
— Это о тебе никто никогда больше не узнает.
— Всё в норме, босс, — Ханзи появился из темноты, потирая разбитые костяшки. — Старик и тётка в машине. Йордан их стережёт.
— Опять ты перестарался, Ханзи, — с досадой сказал Папандреу, кивнув на Николу, — рёбра-то у него сломаны. Лёгкое вон ребром пропороло. Издохнет ведь.
— Ничего, босс, — весело ответил Ханзи, — вишь, парень какой непонятливый попался — кремень! Таких только убирать. Глядишь, к богу своему попадёт. Польза одна.
— Ну так и убери гадёныша. Чтобы всё чисто. А с полицией я сам. Игнату как раз земля была нужна. Он со своим помощником всё и оформит. Я позвоню. Давай…
Никола попытался что-то сказать, когда тень убийцы накрыла его, но изо рта вместо слов с бульканьем полилась густая бурая кровь.
— Больно тебе? Хочешь, боль уберу? — спросил с напускной заботой Ханзи. — Я умею.
Две тени отделились от храма. И только приглядевшись можно было увидеть, как они тащат куда-то третью тень.
— Госпо… жа… Хойда! Рита! — обречённо кричала жертва. — Рита! Рита…
Знакомый, какой же знакомый голос. Хотя я никогда его не слышала. А Рита слышала.
Тени подтащили Николу к четвёртому — низенькому и толстому. Его плохо видно из-за дыма, который его окутывал; наверное, толстяк курил.
— Ну что, батюшка, — назидательно спросил он, и я узнала голос Папандреу, — будешь ещё перед дочкой моей выкобениваться? Или не дорога тебе жизнь твоя?
— Да что же ты… что же творишь? — пробормотал Никола, пытаясь поднять голову в скуфье, пропитанной кровью. — Или думаешь, суда на тебя божьего нет?
— Ты мне тут судом не угрожай, не прокурор, чай. Дочь мою обижал? Лапал?
— Не трогал! И пальцем не трогал! Она… она сюда приезжала… обнимала меня… говорила, что хочет…
— Ханзи! — взревел Папандреу.
Один из телохранителей скрутил руки Николы за спиной. Другой резко замахнулся. Тяжёлый кулак с кастетом опустился на скулу клирика так, что в сторону отлетел выбитый зуб.
— Чтобы я моя дочь, — трясся от злости Папандреу, — да на такого убогого вешалась?! Я тебя научу, тварь, как себя с моей дочерью вести! Йордан!
Телохранитель отпустил Николу, который едва держался на ногах. Удар тяжёлого берца пришёлся под колено, и нога Николы согнулась под неестественным углом.
— Хватит! — кричал он, пытаясь перенести вес тела на здоровую ногу. — Не надо! Больно… а-а-а! Ма-а-ма!
— Больно тебе? — заботливо спросил Ханзи. — А? слышь, Исусик? Везде у всех пахан свой есть. Пахана надо слушать и подчиняться, а то порядка не будет, — Ханзи сплюнул и попал на рясу Николы. — Ты новенький, порядка не знаешь. Бузишь.
Никола со стоном упал и обхватил сломанную ногу. Скуфья спала, и липкие от крови волосы облепили его лицо. Но клирик смог увидеть в густых сумерках сгорбленную тень с рюкзаком, мелькнувшую у парка.
— Петру! Дядька Петру! Ты всё видел… Скажи им! Скажи-и-и! Помоги… а… а-а-а-а!
Ханзи оборвал его крики таким ударом под дых, что Никола какое-то время хватал воздух с вытаращенными глазами.
— Йордан! — Папандреу хмуро кивнул в ту сторону, где исчезла фигура с рюкзаком. — Найди его. И эту Риту. Пусть у меня в машине пока посидят, налей им, закрой и возвращайся.
Тяжёлые ботинки Йордана застучали по асфальту. Он скрылся в чернильной темноте ночи. А Ханзи, башней возвышаясь над избитым клириком, продолжал «беседу».
— Пахан здешний — вот он — господин Папандреу, — большой палец Ханзи указал за его спину, на размытый низкий силуэт. — Понимать надо. А непонятливых мы с Йорданом учим. И тебя научим.
Его железный кулак с жутким хрустом врезался в лицо Николы, и клирик взвыл, захлёбываясь кровью, которая ручьём хлынула из носа. Другой удар смял грудную клетку так, что крик прерывался и перешёл в надсадный хрип.
— Погоди, Ханзи, — брезгливо поморщился Папандреу. — Сходи, глянь, как там Йордан.
И пока убийц нет поблизости, Никола из последних сил пытался ползти, подволакивая ногу. Он хотел выжить до самого конца и полз, полз, полз к церкви, надеясь, что бог сможет спасти и защитить.
А Папандреу смотрел на него, как на дождевого червяка перед тем, как раздавить, и докуривал сигарету. У самых ступеней он догнал Николу и затушил окурок о его волосы, которые тут же затлели. Но клирик этого не чувствовал. Он просто полз, отчаянно не желая умирать.
— Сегодня моя дочь пришла ко мне в слезах, — отчеканил Папандреу. — Она плакала и говорила, будто ты… ты! залез к ней под юбку. Ты говорил ей, как трахнешь её прямо здесь, в церкви, и никто ничего не узнает.
Он со всей дури пнул Николу в живот, и тот согнулся дугой, лихорадочно глотая прохладный ночной воздух.
— Это о тебе никто никогда больше не узнает.
— Всё в норме, босс, — Ханзи появился из темноты, потирая разбитые костяшки. — Старик и тётка в машине. Йордан их стережёт.
— Опять ты перестарался, Ханзи, — с досадой сказал Папандреу, кивнув на Николу, — рёбра-то у него сломаны. Лёгкое вон ребром пропороло. Издохнет ведь.
— Ничего, босс, — весело ответил Ханзи, — вишь, парень какой непонятливый попался — кремень! Таких только убирать. Глядишь, к богу своему попадёт. Польза одна.
— Ну так и убери гадёныша. Чтобы всё чисто. А с полицией я сам. Игнату как раз земля была нужна. Он со своим помощником всё и оформит. Я позвоню. Давай…
Никола попытался что-то сказать, когда тень убийцы накрыла его, но изо рта вместо слов с бульканьем полилась густая бурая кровь.
— Больно тебе? Хочешь, боль уберу? — спросил с напускной заботой Ханзи. — Я умею.
Страница 26 из 31
